Любовь Черняева

ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ
ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ДРАМА В 3-Х ДЕЙСТВИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
П а р д о н  М и х а и л  С е м е н о в и ч, главный редактор
В и к т о р  В и д о в, журналист 
П а н к р а т о в  И г о р ь  П е т р о в и ч, заместитель главного редактора
М а р и я  И в а н о в н а, секретарь редакции
С в е т а, внештатный корреспондент
Г л е б у ш к а, фоторепортер
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а, уборщица
С е р е г а, медиа-магнат
Между вторым и третьим действием проходит несколько лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
Помещение редакции газеты, знававшей лучшие времена. Панели из ДСП на стенах, столы с отбитыми углами, старые грамоты, линялые фотографии каких-то ударников и ударниц, шкафы с подшивками. Кабинет главного редактора отгорожен от общей комнаты перегородкой с дверью, перпендикулярной краю сцены. Обеденный перерыв. В редакции никого нет, кроме П а р д о н а. Это грузный, не слишком опрятный мужчина в возрасте, имеющий привычку лохматить остатки волос и, чуть что, - громко смеяться. Он проводит рукой туда-сюда по голове, что-то бормочет себе под нос и открывает шкаф у себя за спиной. Оттуда ему на голову падают старые газеты, папки с надписью “Дело №” и теннисная ракетка. Чертыхаясь, П а р д о н откладывает ракетку. Затем просовывает руку в недра шкафа и достает коньяк. Наливает, закрывшись от публики дверцей, в граненый стакан. Пьет, не закусывая. Затем, втиснувшись в небольшое пространство между своим столом и краем сцены, берет ракетку в руки и, вздохнув, начинает картинно “отражать атаки противника”. С противоположного конца сцены в помещение робко входит В и д о в. Стучится в дверь главного редактора. 
П а р д о н. Войдите! (Прячет ракетку за спину).
В и д о в (Смущаясь). День добрый! Мне внизу пропуск выписали… к вам, наверное. Вы ведь Михаил Семенович, главный редактор? Пардон…
П а р д о н (Хохочет. Видно, что он ужасно рад новому лицу и жаждет повода выговориться). Да, Пардон! Пардон – это ко мне! Во всех, так сказать, смыслах! (Кокетничает). Притомился я, конечно, изъясняться по этому поводу. Ну да ладно. Новобранцам – авек плезир. Объясню. Был я Михаил Семенович Гордон. То есть, не так чтобы совсем уж никуда, но - обидно. Мама русская, папа еврей. Короче говоря, в Израиле не прошло бы, а здесь – мешало. И что же делает лучший ученик класса школы для малых избранных Миша Гордон в день своего славного шестнадцатилетия? 
Не зная, куда девать ракетку, в конце концов кладет ее на свой заваленный бумагами и гранками стол. В и д о в меж тем неловко стоит, прислонившись к углу стола, и порывается представиться честь по чести. 
Так вот, лучший ученик немецкой спецшколы с уклоном куда только можно Миша Гордон, получив долгожданный паспорт, берет свое перо, макает его в черную тушь, и пририсовывает в своем паспорте ровно два хвостика. К буквам “г” и “о”. И гордая птица Гордон превращается в комического какаду Пардона. Преступление налицо, но мне наплевать, я свалил все на дуру-паспортистку... Под этим славным именем и вошел в анналы. Бросьте, не стоит скептически ухмыляться.
В и д о в. Да я, в общем-то, и не… Я, знаете, хотел бы…
П а р д о н. Бросьте, бросьте, молодой человек! Ухмыляются все! И эта благословенная, святая, презрительная, пофигистическая ухмылка сделала для меня всё! Всё! Карьера – пожалуйста! Жена – нежная ботичеллевская блондиночка, прекраснейшая на курсе, - пожалуйста! Тесть – полковник ГПУ, НКВД, далее со всеми остановками, но мне-то что? Я – всего лишь талантливый, и, к счастью, плохо опознаваемый еврей Пардон, подающий надежды зять Пардон, шут Пардон, миль пардон… – пожалуйста! Парочка слезных обмороков у тещи, две-три грозных отповеди папаши… Но куда от силы-то моей пробивной денешься? В двадцать шесть – аспирант, кандидат наук. В тридцать – зам. главного. В тридцать три – главный, и по сию пору – он же. Член всего, чего только можно. Квартира кооперативная на Красноармейской улице, метро “Аэропорт”, - пожалуйста! Дача-кляча, машина-резина… Загранкомандировки – нет проблем! Дети в шоколаде! А райкомы, обкомы, профкомы и прочие комы? Только скажешь: позвольте представиться, моя фамилия Пардон, – истерика у толстомордых функционеров! Ржут, переспрашивают: как, как? И все – лед сломан. Проси что хочешь! Разве можно всерьез воспринимать такую фамилию? Под эту фамилию я жизнь себе сделал! Гениальный был ребенок Миша Гордон! 
Вытирая пот, садится за свой стол. Берет в руки ракетку и смотрит на В и д о в а сквозь сетку, как привратник. Ерничая, строгим голосом спрашивает у вконец смущенного визитера. 
Вы кто вообще? К кому? По какому вопросу? 
В и д о в. Я Видов, Виктор. Александрович, если нужно… Но лучше не нужно… Журфак МГУ окончил, и вот – к вам в редакцию. Мне сказали, у вас вакансия есть.
П а р д о н (Прячет, наконец, ракетку в шкаф). Не играете, нет? Жаль… Сейчас это полезный навык... Итак, Виктор Видов! Сочетание - блеск! Нарочно не придумаешь, как раз для печати. Так и вижу вашу фамилию полужирным курсивом, во главе списка редколлегии… Люблю, грешный, русскую нашу первобытную звукопись! Чудище обло, огромно, стозевно и лаяй… Да-с, и лаяй… Тоже хвостики к буковкам пририсовали, небось, чтобы так звучать? (Хохочет). Шучу, шучу! Ну так что, молодой человек, делать собираетесь? Какой диплом защищали на достославном нашем журфаке, цитадели свободомыслия и проч.? Знаете неприличную присказку – иф ю уонт ту дринк энд фак…
В и д о в. (Сконфуженно продолжает). …поступайте на журфак. Я диплом писал на кафедре русской литературы, про зарубежье. Ну, знаете, эмигранты, которые раньше не издавались, современники и друзья Бунина. Сравнительный анализ творчества, традиции классики и влияние современности. Очень интересная и сложная тема, я не хотел даже браться, но завкафедрой уговорил. И вот, защитил. С отличием. (Сев на стул для посетителей, наклоняясь к П а р д о н у, доверительно). Вы знаете, Михаил Семенович, я ведь говорю-то неважнецки. Как-то у меня лучше писать получается. Там, на бумаге, я такие вещи могу писать, что сам поражаюсь - откуда что берется… 
П а р д о н (Перебивает). Ну, ораторов у нас тут и своих хватает. Убедитесь еще. Газета – не телевизор. Говорящие головы не в цене. Ну, ну, дальше?..
В и д о в. …А диплом когда защищал, накануне с приятелем моим, Серегой, того… Перебрали. Я – исключительно со страху. Диплом-то получился хороший, и тема неизбитая. А как на пяти страницах душу свою выжать перед другими, застрелите - не знаю. Да еще вслух! Вот и напились мы с Серегой. Ему хоть бы что, а я зеленый в цвет галстука, голова болит, руки трясутся. Вышел – бе, ме. Ну оппонент мне и выдал (старенький совсем, тоже руки трясутся, только не от этого). Фразу его я запомнил. Смотрит на меня, сморщился, как этот …Милляр в роли Бабы-Яги, и говорит: а вам, юноша, лучше бы помолчать. Ибо (тут, конечно, указательный палец в небо) вы можете писать, но не говорить. Но “отлично” поставил. Да и все поставили.
П а р д о н . Я понял. То есть, вы – отличничек такой весь - явились ко мне в газету понахвататься уму-разуму после диплома, а через годик-другой двинуть дальше и выше. Ну что ж, немало тут таких прошло. Правда, дипломы с другими темами были. Типа: “Репортаж с петлей на шее” как идеал жизни и подвига журналиста” или “Поселковая газета как летопись процесса смычки города и деревни”. А насчет Тэффи и Алданова не писали еще, нет… Пишем лучше чем говорим, утверждаете? А читать-то вы умеете, дорогой мой стажер?
В и д о в (Обалдело смотрит на П а р д о н а). В каком смысле? 
П а р д о н. В прямом, дружочек, в прямом. В редакции нашей трудные времена сейчас. Придется вам совмещать ряд должностей. Будете и за хроникера, и за репортера уголовного, но главное – редактором отдела писем вас назначаю. Потому и спрашиваю, умеете ли читать. Между строк, разумеется. 
В и д о в (Озадаченно). Ну… Я много всего читал. И запрещенных, и не очень. Мережковского читал. Гиппиус. Бунина. Чехова. Толстого. Достоевского. Булгакова тоже... Солженицына…
П а р д о н. Стоп-стоп! Сейчас до “Мцыри” договоритесь! Я имею в виду совсем не это чтение. (Энергично вскакивает из-за стола и хватает В и д о в а за лацканы). Нам ведь горы писем приходят! Очуметь можно! Твоя задача – ничего, что я на “ты” так сразу? – отсечь все лишнее, вычленить главное. Скажу тебе не таясь – девяносто процентов всех этих писем пишут сумасшедшие. Необязательно со справочкой, но – шизанутые. (Хохотнув). Ну вот, скажи! Ты в здравом уме и трезвой памяти станешь писать в газету? Сейчас – в газету?! Да я куда угодно пошел бы на месте граждан наших драгоценных – к народным депутатам, к президенту – но никак не в наш печатный орган. Тоже мне, последняя инстанция! А они пишут и пишут! И все почему? Да власть советская втемяшила всем в голову, татуировку в мозгу выжгла: за правдой – к нам, журналистам. Барин приедет, рассудит! Бред, Витя, бред! Но что делать? Мы же госорган! Каждое, веришь, каждое письмо надо запротоколировать, отреагировать как-то, переслать куда-то, а в конце месяца – отчитаться… 
Но среди дерьма этого, Виктор, и перлы попадаются. Нестандартная, неизбитая история. И из нее надо конфету сделать, чтобы читатель смаковал да похваливал! Потому и спрашиваю, умеешь ли читать так, как умею это я… Ну, Витя?
В и д о в (Твердо). Я постараюсь. Видите ли, Михаил Семенович, у меня это… особо выбора нет. Мне ваши координаты знакомый дал. Работа нужна до зарезу. Жена в положении, квартиру снимаем. Я слышал, что платят у вас неплохо. Буду работать, сколько нужно. 
П а р д о н (Задумчиво). Энтузиазм, конечно, хорошее дело. А деньги – еще лучше. Но, смотри, я человек жесткий. Не справишься – адье, мон шер. Понял? Итак, отдаю тебя на заклание нашей дорогой редакции…
Затемнение.
СЦЕНА ВТОРАЯ
Следующая сцена проходит в помещении редакции. За столами сидят П а н к р а т о в и В и д о в, читающий очередное письмо, коих на его столе – множество. П а н к р а т о в – мужчина в возрасте П а р д о н а, но гораздо лучше выглядит – типичный кот, дамский угодник. Он что-то правит в текстах. М а р и я И в а н о в н а, напевая себе под нос, поливает цветы на подоконнике, затем садится и начинает огромными ножницами делать какие-то вырезки из журналов, наклеивая их затем в блокноты. Блокнотов таких у нее – горы. 
М а р и я И в а н о в н а. Витенька, вот, послушайте, что пишут. В этом сезоне будут модны двубортные пиджаки а-ля клубные, бордовых и малиновых тонов. Вы у нас, Витенька, статный, складный. Вам бы такой пиджак купить. А вот вам еще будет интересно: в деревне Большие Бугры многодетная мать кормит своих детей грудью до 7-ми лет. И они совсем не болеют. Вы-то своего малыша когда на искусственное питание перевели? То-то и оно. А материнское молоко…
В и д о в  и  П а н к р а т о в, х о р о м: Мариванна!!!
М а р и я  И в а н о в н а. Молчу, молчу…
В и д о в. Игорь Петрович! У меня от этих писем голова пухнет. Никак не могу понять, что интересного в том, что сосед - алкоголик, муж тоже, дом 20 лет без ремонта, дети сволочи, а демократы всю страну развалили. В огороде бузина, в Киеве дядька. Зацепиться не за что. Или вот еще. (Читает). “Дорогая редакция, а муж мой хоть и на протезе, а человек хороший, деньги копили на мотоцикл, а он корову купил, а молоко было лучше всех в деревне, и творог делали для продажи, и жили себе, и паслась на ничейной земле, и никому не мешала, а Вовка-тракторист напился пьяный, а корова привязанная к колышку была, и сбил мою коровку, задавил насмерть, и что теперь делать, он на председателевой дочке женатый, а корова у меня одна была”… И так далее на 10-ти страницах. Это же кошмар какой-то. 
П а н к р а т о в. Ну-ка, дай сюда. (Берет письмо начальственным жестом, профессионально пробегает глазами). Эх, молодежь. Да из этого можно шедевр сделать, триллер! Начни с броского заголовка. Например: “Коррида на тракторе”. Или “Последнее утро Зорьки”. И поверни дело так, чтобы у читателя мурашки по коже побежали. (Импровизирует). “Летнее небо сияло беспорочной синевой, от запаха трав кружилась голова, и ничто не предвещало трагедии. Слышались звонкие голоса девок, что купались в деревенском пруду. Мелькая голыми полными ногами и хохоча… Впрочем, об этом не надо. Так… Опустив прямые ресницы, задумчиво паслась на лугу любимица хозяйки, Зорька, и не чувствовала, что сама смерть, рыча мотором, приближается к ней на тракторе “Беларусь”. Мирная картина сельской идиллии за несколько секунд превратилась в кусок из второразрядного фильма ужасов. Кровь на белых ромашках и клевере, сизые кишки, намотанные на колеса, ошметки кожи и обломки костей, - вот и все, что осталось от кормилицы… А кто виноват в этом злодеянии, спросите вы?” Ну, и далее про зятя председателя, и т.д., и т.п. Понял?
В и д о в (Мрачно). Н-да, красиво… Никогда у меня так не получится. Лучше бы я в Литературный пошел. Сиди себе, пиши. Выдумывай, что хочешь. А тут – факты, факты. Правда жизни, мать ее…
П а н к р а т о в. Ну да, ну да! И сидел бы сейчас, лапу сосал!.. И не знал бы тебя никто в упор, и не публиковал бы! Может, живешь ты в штате Вермонт, и зовут тебя Александр Исаевич? Тогда – другое дело! Или вообще ты сгинул в лагерях, а потомки вытащили твои творения на свет Божий, да напечатали? Из рук рвать будут! Правда, от такой славы тебе было бы ни тепло, ни холодно. А у нас, хоть и не так чтобы очень, но платят. И газету нашу знают, уважают по городам и весям – пусть и такие, как эта полоумная тетка с коровой. Пиши, учись, Витя. Курочка по зернышку…
В этот момент входит С в е т а. Ни на кого не глядя, подходит к П а н к р а т о в у, садится на угол его стола и закуривает. Одновременно достает из сумки смятые листы бумаги и молча отдает ему. П а н к р а т о в  бережно берет листы, прячет в стол. Смотрит на  С в е т у  масляными глазами, трогает за коленку. С в е т а стряхивает его руку, и протягивает ему свою. Тот суетится, лезет в карман, достает кошелек и отсчитывает деньги. Она не глядя прячет их в задний карман джинсов, сыплет пепел прямо на пол, тушит сигарету в чашке П а н к р а т о в а  и идет в кабинет П а р д о н а. Щелкает замок. До конца сцены там полумрак, и оттуда никто не выходит. 
Г л е б у ш к а (Входя). Всем привет! 
В и д о в (Тихо, обращаясь ко всем присутствующим). Что это было только что… в джинсах?
Г л е б у ш к а. А это наша Светочка была, внешкор. Пишет блестяще, а манеры - как у молодого гиппопотама. (Идет к столу П а н к р а т о в а, кладет ему на стол пачку фотографий). Как просили, Игорь Петрович. Митинг сталинистов, арбатские бомжи, детское онкологическое, авария на МКАДе. 
М а р и я  И в а н о в н а (Просматривая свои вырезки). Надо же, какое мурло королевой красоты выбрали... Вам, Глебушка, надо моделей снимать. И платят там больше. Помните, на Восьмое марта вы редакционных дам фотографировали, и я так мило получилась, в синенькой блузке из Парижа? Когда я была в Париже по комсомольской линии…
В с е  х о р о м. Мариванна!!!
М а р и я И в а н о в н а. Молчу, молчу.
Г л е б у ш к а. (Обращаясь к В и д о в у). Ну что, страдалец? В грязном белье все роешься? (Шепотом). Так ведь и я тоже. Пардон меня достал. Как Фигаро целый день кручусь – всюду успеть, все заснять, да еще по башке не получить, и чтобы менты не вмешались. Но деньги, брат, - великая движущая сила. Знаешь, что такое стимул? Правильно, палка-погонялка для ослов. Меня моя устраивает. 
В и д о в. А на что тебе бабки, Глеб? Живешь один, родители с сестрой на Севере, не бедствуют. На шмотки? На еду? Да ты вроде на сноба не похож…
Г л е б у ш к а. Доски нынче дороги, брат. И прочая амуниция тоже. 
В и д о в. Какие доски?
Г л е б у ш к а. Сноуборды. А билеты на Камчатку? А вертолет арендовать? Но дело того стоит. Представь, зависает вертушка над сопкой, а там еще не только нога человека – вообще никого никогда не было, ты прыгаешь вниз прямо на доске, несешься по целине, и неизвестно, что впереди – то ли невинная кочка, то ли бездонная пропасть… эх!.. я тебе как-нибудь альбом своих фоток покажу оттуда. Вот где красота. А не это… “авария на МКАДе”.
В и д о в. Значит, экстремал ты у нас. (С завистью). И на войне был. И фотографии у тебя… дрожь пробирает. 
Г л е б у ш к а. Да ерунда все это. Война, спирт неразбавленный, свои, чужие. Думаешь, цепляет меня эта эстетика? Ни фига. 
П а н к р а т о в. (Поднимает голову от бумаг). Ну что вы, Глеб! Не стоит прибедняться. Какие вы замечательные снимки из Чечни привезли! Мне даже из Рейтера звонили, спрашивали ваши координаты. Я, конечно, не дал...
Г л е б у ш к а. (Равнодушно). А они меня сами нашли. И позвонили. Но я не согласился. Опять ехать куда-то… опять война. Плевать я хотел на это. Надоело. В отпуск можно, Игорь Петрович?
П а н к р а т о в. Да… (В сторону). Вот если б мне из Рейтера позвонили… да вот только что-то не звонят. (Глебушке). Поезжай, дорогой. Только сначала репортаж “Один день с пожарными” сдай, и – свободен. Кстати, Видова возьми. Он, гляди, в бой рвется. Видов, отложи свою убиенную корову и дуй с Глебушкой в пожарную часть. С их начальством насчет тебя я договорюсь. (Снимает телефонную трубку.)
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Затемнение. Потом – слабое, вечернее освещение. В комнате нет никого, кроме   М а р и и  И в а н о в н ы. Она что-то читает под настольной лампой. Входит Р о з а л и я   Л а з а р е в н а  с ведром и шваброй. Зажигает свет, оборачивается и видит М а р и ю И в а н о в н у. Женщины примерно одного возраста, и видно, что знакомы уже очень давно. 
Р о з а л и я Л а з а р е в н а. Маша, ты еще здесь? Что так поздно засиделась?
М а р и я И в а н о в н а. Розочка, я так рада тебя видеть! Тебе идет этот воротничок, милая! А я что-то зачиталась, сейчас так много всего интересного пишут. Вот, смотри, как раз для таких кляч, как мы с тобой: разработана новая формула лекарства для повышения уровня кальция… это ведь страшное дело, перелом шейки бедра в нашем возрасте! Будешь лежать увечная, одна нога короче другой, каблуки не надеть, - мрак! Ни обед приготовить, ни мужика пригласить. Бр-р-р!
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. (Посмеиваясь и начиная мыть пол). Для кальция, Маша, надо сыра да творога есть побольше. И поменьше охать. А насчет мужиков – зачем они нужны сейчас?
М а р и я  И в а н о в н а. (Возмущенно). То есть как?.. Да у меня всегда любовники были, всегда! Ты мою жизнь знаешь, я врать не буду. Да ты что, это же такой полет, такие чувства! А сейчас нам с тобой помоложе надо, лет 30-ти, не больше! И для здоровья полезно!
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. (Хохочет и машет тряпкой). Да ну тебя, Мария! Тут о душе уже думать пора! 
М а р и я  И в а н о в н а. (Рассудительно). Одно другому не мешает. …Розочка, а помнишь, какая я была, когда на работу сюда устроилась? Какими глазами на меня Пардон смотрел? Да и он тогда орел был - но смешной, ручной такой. Все, помню, щекотать меня любил, когда… (Резко замолкает).
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Маша, Маша, хороша ты была необыкновенно. Ясны очи, коса до пояса, высокая и тоненькая. …Ты думаешь, я про Пардона не знаю? Я? Не знаю? Да он романы со всеми крутил, на кого мало-мальски смотреть было можно. Удивительно – при такой красавице-жене. Вот и я…
М а р и я И в а н о в н а. Что – и ты?!
Р о з а л и я Л а з а р е в н а. А ты и не догадывалась, бедная ты моя? Умел он, умел мозги запудрить, окрутить, чтобы поверила любая дурочка, что она у него единственная и неповторимая. Так что, мы с тобой почти родственники. Ну, чего ты, чего шмыгаешь носом?
М а р и я И в а н о в н а. (Всхлипывая). Дело прошлое, чего там, Розочка. Дура я была всю жизнь, ею и помру. (Успокаиваясь). А вот еще говорят, что надо хоть раз в жизни попробовать этого… (Шепотом). …ну, негра. У тебя не было там, за границей?
Р о з а л и я Л а з а р е в н а. (Покачивая головой и улыбаясь). Нет, Машка, ты неисправима. До того ли мне тогда было… Ведь скандал какой, продался муженек-то мой иностранцам, обо мне не подумал, о матери-старухе, которая здесь осталась… Жили мы там в роскоши: муж – видный специалист, слуги, приемы, бриллианты… а я все чувствовала, как будто лежу на чужой постели, ем краденую еду, и все это плохо кончится. Вот оно и кончилось. Хуже некуда. …А как впустили меня обратно в Союз, - все стало еще хуже. Затравили проверками, гэбэшники замучили. Куда я со своими двумя языками и образованиями денусь, если у меня почти волчий билет? Полупредательница Родины. Никуда не брали, никуда! А Пардон взял. Благодетель. Уборщицей. 90 рэ оклада. Ночами корректурой занималась. Приплачивал из своего кармана. И спал со мной, да. Я ведь тоже ничего из себя была, да, Машка?
М а р и я И в а н о в н а. (Плачет). И чего же мы с тобой такие горемычные? Моя-то, Верка, сошлась с каким-то грязным художником, живут в коммуналке, да и то не здесь, а в Питере, никаких детей нет и не предвидится. А такая девочка чистая была, всегда наглаженная, с бантиками. Все для нее, все ради нее! Да, прыгала по разным койкам, но ведь, Роза, один – дубленку для Верочки подарит, другой – путевки в лагерь на море устроит, третий – заместитель ректора, тоже нужный человек. А она сейчас? Не учится, не работает… Навещали меня они – смотреть страшно. Джинсы грязные, свитер до колен, - ужас, вроде нашей Светки-стажерки. И этот ее лось – неандерталец какой-то. Я ее на кухню зову, говорю, Верочка, возвращайся ко мне, у нас квартира трехкомнатная, я тебя в редакцию устрою, с Пардоном поговорю. А она мне: мама, я лучше в питерском подъезде с крысами буду жить, чем с тобой. Я, говорит, коммунистов ненавижу, а ты всю жизнь их подстилкой была. Я ей пощечину, а она повернулась, прихватила лося своего – и на “Красную стрелу”. Больше я ее не видела. Полгода уже… (Продолжает плакать).
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. (Утешает). Брось, Маша. Не реви. У тебя хоть есть дочь, пусть и не по-твоему живет, а у меня – никого и ничего… Но я крепкая. Выдержу.
М а р и я  И в а н о в н а. А что ты, Розочка, не уходишь отсюда?.. Я имею в виду, совсем? Ведь времена другие. Гэбэшные страсти уже никого не волнуют. Можешь себе работу подыскать непыльную. Вон как пластаешься целыми днями. 
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Не хочу ничего искать. Ждать мне от жизни нечего. А здесь все свое, родное. До пенсии лишь бы дотянуть, а может, и потом Пардон не выгонит. Да и привыкла. А ты, Машка? Со своими хахалями высокопоставленными – чего здесь киснешь? 
М а р и я  И в а н о в н а. И я, Розочка, привыкла… Вроде какую-то пользу приношу. И поговорить есть с кем. Ну все, убирай дальше. Я уже молчу, молчу…

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
Помещение редакции украшено к Новому году. Окна темны, за ними видны лишь силуэты зданий с освещенными окнами. Редакционные столы составлены вместе, на них – напитки и закуски. За столом – весь состав редакции, кроме Р о з а л и и  Л а з а р е в н ы  и  Г л е б у ш к и. Играет допотопный магнитофон с новогодними песенками: “В лесу родилась елочка”, “Пять минут”, “Три белых коня” и т.п. Все принарядились – на  В и д о в е  малиновый пиджак, сидящий на нем, как на корове седло, М а р и я  И в а н о в н а одета просто и мило, С в е т а  в вечернем платье, но в грубых солдатских ботинках. 
П а р д о н. …Помнишь, Игорек, как встречали нас с тобой в славном белом граде Севастополе в одна тыща девятьсот лохматом году? Черную “Волгу” подогнали, в лучшую гостиницу поселили. Вот командировочка была – век не забуду! С утра – на волжанке по полям колхозным! Солнце, море, кипарисы! А там, на землице крымской, чего только не росло! Скатерти-самобранки накрывали, ешь-пей от пуза… Всего только им и надо было, чтоб мы с тобой про местного партийного бонзу написали, что он скорее хороший, чем плохой. (Смеется). Помнишь, сигнал в газету поступил, что он взятки берет и девочек несовершеннолетних портит, оргии в банях устраивает? А мы – газета, обязаны отреагировать! Да без взяток тогда ничего не делалось! Девочки же – что девочки? Они сами на него вешались – сто кило сплошного кайфа, красавец мужик был! И ведь отмазали, да, Игорек? Да только все равно его через пару лет посадили да шлепнули… не повезло. Зато пожил сладко и вволю, ничего не скажешь!
П а н к р а т о в. А я другое помню… Практику проходил на Крайнем Севере. Холод, жуть, тундра. Не с кем слово молвить. Раз в две недели вертолет, и все. Но писалось там! Боже, как писалось! Нигде так не было… Какие обычаи чудные, какие люди, природа! Не надо было ничего выдумывать – показатели, план по валу… Они со своими оленями золото стране зарабатывали. И мне таким прекрасным это казалось, что вот она – правда жизни. Чистая, простая, как мычание. Яркая, как морошка на белом снегу. …А какая кожа у местных женщин, какая кожа! Никакому Парижу не снилось! Они ведь как – разведут в чуме огонь, котел повесят со снегом. А когда растопится снег и вода закипит, раздеваются и сидят возле чана часами, потеют. Потом оботрутся – и все. И шелковые становятся, просто шелковые…
В и д о в (Язвительно). Я думаю, с воспоминаниями такого рода можно закругляться. Дамы вон заскучали. Им хочется, чтобы о приключениях, об огнях-пожарищах. Чтобы нервы пощекотать. С “лейкой” и блокнотом, помните? Но по этому вопросу у нас Глебушка специалист. …Кстати, где он? Из меня рассказчик никудышный. Да и специализация моя неизбывная – “Здравствуйте, дорогая редакция!” Так, Михаил Семенович?
П а р д о н. (Добродушно). Ну-ну, Витя. Брось клычки показывать, не к лицу. Это мы так, по-стариковски вспоминаем. Ты молодец, развиваешься в нужном русле. Скоро и тебя начнем в дальние командировки отправлять. Хочешь, и ты - к северным женщинам? О шелкообразности которых так смачно Игорь Петрович рассказывал? 
Заразительно хохочет. Все смеются, кроме В и д о в а. В этот момент, ковыляя, входит Г л е б у ш к а. Одна нога у него в гипсе, но он, как всегда, невозмутим.
Г л е б у ш к а. Здорово, братия! Не все еще без меня выпили?
М а р и я  И в а н о в н а. (Всплескивает руками, охает). Господи, Глебушка, что с вами?! Вас подстрелили? Я, кстати, читала, что придумали такие пули, практически безопасные, они внутри у человека рассасываются. Это чтобы военные тренировались, и демонстрации разгонять. Ну, то есть, при выстреле, конечно, больно, а потом…
В с е   х о р о м. Мариванна!!!
Г л е б у ш к а. Не волнуйтесь вы за меня! Это я на снег приземлился неудачно. Перелом голени, ерунда. Срастется. 
Все это время С в е т а  сидит молча, не обращая внимания на заигрывания П а н к р а т о в а. Иногда, как будто удивляясь, как она здесь оказалась, окидывает взглядом всех присутствующих. С приходом Г л е б у ш к и как будто просыпается. Тихо начинает говорить. 
С в е т а. У меня есть тост. Давайте выпьем за то, что мы сейчас все вместе. Давайте – за то, что Глебушка все-таки пришел сегодня к нам. Давайте – за то, что он настолько бережет нервы нашей дорогой редакции, что не хочет сказать нам правду. Давайте – за то, чтобы наша прозорливая Мариванна на сей раз ошиблась, а Глебушка оказался прав насчет перелома голени. (Она встает со стаканом в руке. Голос ее начинает дрожать). Давайте поднимем наши бокалы за нового кавалера ордена Славы, который стоит сейчас перед нами! Глебушка – ты молодец! Только не езди туда больше! Ты же сам говорил – ерунда все это… Господи, идиот какой!..
С в е т а  отворачивается и плачет. Все начинают бурно переговариваться. Г л е б у ш к а садится на стул, кладет ногу на другой стул, как будто это его не касается. Его тормошат, поздравляют. В и д о в тоже старается быть искренним, однако у него это плохо получается. 
В и д о в. Ну, старик, поздравляю! Не ожидал я от тебя такого… А кому ж ты фоторепортажи сдавал, я ведь ни одного не видел? Я думал – ты на доске своей катаешься…
П а р д о н. (В нем отеческая гордость смешивается с профессиональной ревностью). Да, Глебушка, куда снимки дел? Ну-кась, подать сюда Ляпкина-Тяпкина! 
Г л е б у ш к а. (Медленно, задумчиво). В горах бывает очень жарко. Очень душно. И тридцать, и сорок в тени. Вы знаете, я почти не пью. А тогда, в самом начале войны, когда наши ребята в ущелье на засаду налетели и погибли, решили мы их помянуть. Спирт. Жара. Закуски нет, вода – на вес золота. А мне полную кружку наливают. И я так спокойно ее беру, зная, что не выпить мне этого – просто сдохну! И, представляете, что интересно – не только не сдох, но и не захмелел даже. Не брало. 
…И все никак, никак это не кончится. Смерть-спирт, жара-холод, смерть-спирт! Спирт, который не берет… Вот я и решил – в этот раз буду снимать там все просто так – уж, извините, Михаил Семенович. Книгу я захотел сделать. Просто снимки. Лица. Горы. Кружка - та самая, со спиртом. Детский ботинок, черт его знает как попавший на кручу. И даты… Хроника. 
А орден – это так. Я с ним ходить не буду. Еще украдут – красивый он, и дорогой, наверно… (Смеется).
В и д о в. Ну, значит, давайте, все быстренько выпьем за нашего героя! И с наступающим всех, с наступающим! Светочка, как насчет потанцевать? А за Глебушкой Мария Ивановна поухаживает, да?.. 
Музыка становится громче. С в е т а неохотно идет танцевать. М а р и я  И в а н о в н а подсаживается к Г л е б у ш к е  и начинает его активно о чем-то выспрашивать.   П а р д о н, кажется, дремлет. П а н к р а т о в тяжелым взглядом смотрит на танцующую пару. Свет меркнет. 
СЦЕНА ВТОРАЯ
В и д о в  и  С в е т а  убирают со стола. Их двое. За окнами совсем ночь, в кабинете главного редактора тоже темно. С в е т а тупо переставляет тарелки и стаканы с места на место, затем садится на угол стола в своей любимой позе нога на ногу. В и д о в  что-то жует, пьет из чужих стаканов. Он заметно пьян.
В и д о в. Ушли, наконец… Коллеги, будь они неладны. Мариванна, как всегда, пургу несет, Панкратов поучает, Глебушка неотразим, а Пардон… Шут гороховый, ржет, как мерин… 
С в е т а. Пардона не тронь. Ты просто его не знаешь. 
В и д о в. Ну, конечно! (Передразнивая). “Шут Пардон, миль пардон!” Ты понимаешь, что это действительно смешно – в его возрасте гордиться тем, что добился чего-то в жизни благодаря детской выходке с паспортом? Да, фамилию его многие знают. И чем тут похваляться? Ты бы послушала, что у него за спиной говорят: Пардон спекся, он у власти только благодаря старым связям сидит, писать ничего не пишет уж лет двадцать, всю газету за него “шестерки” делают… Да, да! Мы с тобой, да Глебушка, да Панкратов… Зачем нам вообще этот Пардон – для вывески? Он что, не в курсе, что над ним все смеются с этой его дурацкой ракеткой и вонючим коньяком в обеденный перерыв, с его бесконечными штампами, хвастовством неприличным? Он же весь в прошлом, со своим набором коммунистических благ, которые сегодня не зависть, нет, – жалость вызывают и брезгливость! Он спекся, спекся твой Пардон!
С в е т а. Прекрати! Что-то ты разговорился. Из тебя ведь обычно слова не вытянешь – молчишь, как тюбик. А сейчас – вон что полезло… И чего тебе лично плохого Пардон сделал? На работу взял, оклад повысил, печатаешься больше всех. Ты, Витенька, всем бы хорош был, если б не завидовал так…
В и д о в. (Краснея, кричит). Да кому, кому это я завидую?
С в е т а. Проще сказать, кому не завидуешь. Наверное, только Розалии-уборщице. А Глебушке, Пардону и всем нам – завидуешь, аж трясешься от зависти!
В и д о в. (Наливает себе водки, пьет и пьянеет еще больше). Что за чушь! Я просто… я просто несправедливость не люблю! Взять хоть эту дуру Мариванну – ну за что она деньги получает? У меня мать в Талдоме живет, так ведь она подъезды моет, чтобы прокормиться как-то! А у нее высшее образование, музыкант она. Или этот… лыжник хренов. Рейтеру он отказал, видите ли! Видите ли, мы выше всего этого! Ах, какая грязь эта война! Ах, как хорошо по склонам летать! Ах, как мы мужественно хромаем в гипсе! Ни семьи, ни обязанностей, - щелкай себе кнопочкой, смотри на мир через объектив, хлещи спирт ведрами, да ордена не пойми за что получай! Ничего не жалко, никого не жаль! А про Пардона со мной даже не говори! И о чем ты с ним часами в кабинете треплешься – не пойму!
С в е т а. (С отвращением). Да, Видов… Интересная у нас с тобой беседа получается. Много нового про тебя узнала. А ты ведь мне даже понравился сначала. 
В и д о в. (Ехидно). Это когда это ты успела меня разглядеть? В тот момент, когда чуть ли не на коленки к Панкратову плюхнулась? Или когда с Пардоном у него в кабинете запиралась? Или вот только что, на застолье этом поганом, когда тебя все подряд под столом за ноги хватали? И я в том числе?
С в е т а. Если уж ты ревновать вздумал, так научись отделять зерна от плевел. Панкратов – старый котяра, но куда приятнее тебя, уж поверь. Глебушка – волк-одиночка. Им родился, им и помрет – не про меня он, хотя я им и восхищаюсь. А Пардон… Пардону я многим обязана. Он научил меня писать. Он научил меня вникать в суть вещей. Он научил меня помнить. И вообще, я его очень люблю. 
В и д о в. Любишь?! Да что ты понимаешь в этом? Какая, к черту, любовь? Ты посмотри на себя – ты ж дите еще, бравада одна! Выглядишь, как кукла Барби с милитаристским уклоном. (Нервно смеется и пьет еще). Голосок дрожит – ах, выпьемте за героя! Ах, милая, ах, талантливая! В каких эмпиреях надо витать, чтобы вокруг себя ничего не видеть! Ты же неспособна даже со стола убрать… Пишешь, строчишь чего-то… Пафосу сколько – как в Пардоне! Ты где училась? Школьная стенгазета? Стишки в синюю тетрадь пописывала? Имажинистов читала? А пробовала ты сама, своим лбом этот блат прошибить, поступить куда-нибудь? Без нужных знакомств, без мохнатой лапы? Бегала по многотиражкам? Писала про черт знает что – от плодовитости енотов в неволе до изготовления лекарств из рогов?! Приходила на поклон к идиотам вроде Пардона, притворяясь скромным и тупым стажером? А я все, все это прошел! И сдал диплом свой поганый, хоть я эмигрантов этих через зевоту и блевоту читал; и работаю, и семью кормлю! 
Тяжело плюхается на стул. Начинает говорить другим тоном.
…Ах, Светочка! Такая красивая, нежная… Кожа у тебя – как фарфор кузнецовский… Зачем, зачем ты так со мной груба? Я ведь жену свою до одури любил, пока не родила… А потом она стала – корова Зорька, вымя до пупа. Эх, будь я Вовкой-трактористом… Тебя бы, тебя бы мне любить! Да только тебя на всех не хватит! (Истерически смеется. Становится неадекватным). Ах ты… шалава журналистская! С Панкратовым, значит? И с Пардоном? Может, врешь насчет Глебушки? И нашего фотогероя не обошла вниманием? Тогда чем я хуже? Я лучше! Попробуй настоящего-то мужика после всей этой швали… 
Опрокидывает С в е т у  на стол. Звук рвущейся материи. Звук пощечины. С в е т а отталкивает В и д о в а. Он падает на пол. Растрепанный, постепенно приходит в себя, бормоча: прости, прости…
С в е т а. (Довольно спокойно). Тебе пора к жене и ребенку. Иди, умойся и приведи себя в порядок. …Какая же ты редкая, редкая сволочь, Видов! Сволочь и бездарь… 
Быстро выходит из комнаты. В и д о в  выходит вслед за ней, шатаясь и держась за стол. Шаги затихают, и в этот момент в кабинете П а р д о н а  зажигается свет. Он, ступая словно по льду, выходит из своего закутка, где сидел все это время. 

СЦЕНА ТРЕТЬЯ
П а р д о н. …Не сдала, не сдала меня Светочка, девочка моя милая… А если бы узнали – Господи, какой скандал! Враз бы лишился всего, Нинка бы живьем съела, с должности бы полетел… Как она ему выдала – я мол, его люблю! Тут свои, балованные-забалованные ничего подобного не скажут, только - “папа, дай”, “папа, дай”. А эта, случайная, от одноразовой секретарши рожденная, - “люблю”. Господи, и как никто до сих пор не догадался? Ведь отчество у нее – Михайловна. Думают, любовницу свою пристроил под теплое крылышко. А я – дочку. И молчит, умница моя, молчит…
…Видова, сопляка, убил бы! Ан нет, сиди, отец, да слушай, как тебя грязью поливают и девочку твою на столе раскладывают… Трус я, а не шут. М-м-м… (Стонет, хватаясь за голову). А ведь прав, прав в чем-то этот пацан двуличный! Что я делал все эти годы? Кому служил? Ластился, как щенок, к власть имущим, а они мне кости кидали... Шута из себя строил. Крошки на лету подбирал. Ну, вспомни, Пардон, когда ты последний раз что-нибудь достойное написал, кроме писем официальных? Талант проел, пропил, проспал, проездил... Боже, как тяжело! Как стыдно! Мне уже о душе думать надо, а я… Никому не нужен, как газета вчерашняя. Одна только Светочка греет. И пишет как – сильно, мощно, широко! …А Видова, стервеца, уволю – вот только замену ему подыщу. Как я в нем ошибся! Как это он ухитрился ко всем в доверие влезть! За Светку же его вообще убить готов! Да и Панкратова тоже – старый козел, а туда же… 
Вспоминает какие-то моменты из подслушанного разговора и опять начинает терзаться. Садится на стул и наливает себе рюмку. Пьет, роняет голову на руки. Слышатся рыдания. Входит Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Она потрясающе выглядит в вечернем мерцающем платье и с высокой прической. Увидев П а р д о н а, на мгновение замирает, потом бросается к нему.
П а р д о н. (Испуганно). Кто здесь?
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Я, я, Миша, не бойся. Что случилось у тебя, дорогой, какое горе?
П а р д о н. (Во все глаза смотрит на нее). Розочка, это ты? Красавица какая… А я тут, видишь, расклеился. Интеллигентская рефлексия. Или стариковская. (Пытается улыбнуться).
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Эх, Миша, Миша. Представляешь - как только приду сюда вечером, так обязательно какие-нибудь страсти-мордасти. Да и слезы… Относись к жизни легче – не за что тебе Бога гневить. Все у тебя есть, все дадено. Отдохнуть тебе надо, вот что. Поезжай куда-нибудь, развейся. Ничего с твоей дорогой редакцией не сделается.
П а р д о н. Осточертело мне все. И ехать никуда не желаю. Хочу просто сидеть в кресле и смотреть на закат. (Забывшись). А Светочка чтобы сидела рядом и Бунина мне вслух читала. “Темные аллеи”. (Спохватывается). Ну, про Свету – это я так. Для полноты картины. 
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. (Тихо). Забыл, Миша, что я на шпионских играх собаку съела? Про Свету я догадалась, как только она в первый раз к нам в дверь вошла. Вы же похожи – не лицом, а чем-то другим, внутренним… Не бойся, не скажу никому…
П а р д о н. (Целует ей руку). Золотой ты человек, Розочка! Эх, вернуть бы тридцать лет, я бы опять с тобой… Давай выпьем– за все, что было и за то, чего больше никогда не будет! За красоту ускользающую, за преданность человеческую, за газету нашу, умирающую каждый день и за нас, умирающих с нею…
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Давай, Миша… Не грусти – перемелется, мука будет. (Пьют)…А я вот в театре была. И не одна. Так что, не так уж все и гнило в нашем королевстве, а, товарищ Пардон?.. (Пардон задремал. Р о з а л и я  Л а з а р е в н а  встает и оглядывается). Хотя… свинарник вы знатный развели. Ничего, сейчас уберу. Не привыкать. 
Идет к шкафу, достает оттуда швабру, фартук, повязывает его прямо на вечернее платье. Начинает мести пол. Затемнение.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
От старого офиса остался только вид из окна и цветы М а р и и  И в а н о в н ы. Современная мебель, компьютеры, офисные перегородки. М а р и я И в а н о в н а сидит за компьютером и увлеченно что-то читает на мониторе, периодически щелкая мышкой и заглядывая в справочник “Компьютер для чайников”. П а н к р а т о в, игнорируя компьютер, читает газету. Больше никого нет. Входит  Г л е б у ш к а. Он прихрамывает. 
Г л е б у ш к а. Привет всем! Игорь Петрович, я вам гостинцев принес. Вот, смотрите – инаугурация президента, сходка “воров в законе”, тайная вилла губернатора, драка скинхедов с африканцами. Нормально, пойдет?
П а н к р а т о в. Глеб, Глеб, да когда ж что-нибудь твое “не шло”? Все пойдет, только слухи мне последние не нравятся. 
Г л е б у ш к а. А что такое?
П а н к р а т о в. Говорят, какой-то крутой медиа-магнат нас купил. Думаешь, ремонт в офисе Пардон с Мариванной делали? А компьютеры какие – Интернет, все дела! 
Г л е б у ш к а. (Равнодушно). Ну купил и купил. Нам-то что? Газету ведь не закроют – это все равно, что Спасскую башню снести. 
П а н к р а т о в. Тебе-то все равно… Ты в журналистике уже сам святыня почище кремлевских курантов. А мне до пенсии полтора года. И что я делать буду, если эта новая метла так пометет, что мало не покажется…
М а р и я И в а н о в н а. (Заливаясь смехом). Мальчики, только послушайте, какой я анекдот в Интернете вычитала! Ой, не могу! Муж возвращается из командировки…
П а н к р а т о в  и  Г л е б у ш к а,  х о р о м. Мариванна!
М а р и я  И в а н о в н а. (Задыхаясь от смеха). Молчу, молчу! Я вот его сейчас распечатаю… как там этот принтер включается? (Лезет в справочник).
Входит П а р д о н. Он сильно постарел и обрюзг. Тихо здоровается и проходит в свой кабинет. Очевидно, что он приходит на работу по привычке, не получая от этого никакого удовольствия. Забывшись, открывает шкаф, но там ничего, кроме папок, нет. Закрывает шкаф, садится за стол, достает книгу и начинает читать, подолгу замирая над каждой строкой и думая о чем-то своем. Потом его очки съезжают на нос, и он засыпает. 
П а н к р а т о в. (Глебушке, вполголоса). Сдал наш старик, ох как сдал. А ведь мы с ним ровесники. Ты погляди – я еще одного сына на старости лет заделал, в этом году в школу пойдет. А он – как будто последние дни доживает, типун мне на язык!
Г л е б у ш к а. (Марии Ивановне). Мариванна, оторвитесь, пожалуйста, от всемирной паутины, и сделайте главному редактору, да и нам тоже, - чайку. Секретарь вы или кто, в самом деле?
М а р и я  И в а н о в н а. (Вскакивает). Бегу-бегу! (Убегает). 
Г л е б у ш к а. Лишних ушей нам не надо. Хоть и хорошая она баба, но дура. Ляпнет что-нибудь кому-нибудь - сраму не оберешься. …Игорь Петрович, я ценю нашего главного очень. Но мне кажется, что когда тебя настолько перестает волновать то, что ты делаешь, надо просто уйти. Мне вот, например, надоест заниматься фотографией – я начну делать то, что раньше считалось моим хобби. Буду смотреть на мир не через глазок объектива, а просто так – глазами. Собирать впечатления, ездить по миру, искать свои вершины. А он? Ну, почему он не уходит? Ведь с голоду-то явно не помрет. Куда подевался наш любимый Пардон, отец родной, замечательный профессионал, душа общества, легенда журналистики? Не знаю... А этот старик с книжкой Бунина – это не он. Это кто-то другой. 
П а н к р а т о в. Глеб, вроде взрослый ты мужик, а от максимализма детского не избавился. Пойми, не может он уйти! И я не могу! Мы приучены десятилетиями, что с таких постов – только ногами вперед выносят, а потом некролог торжественный печатают – мол, как жил, так и умер – на рабочем месте, на боевом посту. Что делать? Будь снисходителен. Недолго потерпеть осталось. А вообще, я думаю, больше всего нашего Михаила Семеновича эта свадьба подкосила. Только он собрался дерьмо это бездарное, Видова, уволить, как на тебе – Светочка его драгоценная за него замуж выходит! И ребеночка ждет! Уж не знаю, что там у Пардона с этой Светкой было, но, клянусь, ни с одной бабой он в жизни так не носился. Вот и надломился наш старый дуб…
Г л е б у ш к а. Да и вы, помнится, к нашей Светочке были неравнодушны…
П а н к р а т о в. А кто не без греха? Ведь ангелочек был, только без крыльев! Так и хотелось ее приласкать, как кошку бездомную. Зато сейчас отросли у нее коготки да зубки. Не кошка – пантера! Или щучка. Холодная, злая. Хотя деньги бывшей жене видовской исправно дает, ребенка его в школу устроила хорошую, свекровь приютила… Их, баб, разве поймешь… Я вот всю жизнь пытаюсь – и ничего не понял.
Г л е б у ш к а. Бросьте вы, Игорь Петрович! Все это слюни и сопли, достойные нашей Мариванны, не более. Пардону бы наоборот радоваться – вон как тиражи вверх пошли, когда Видовы стали в тандеме работать. Газету расхватывают по всей стране! Да, конечно, стиль поменяли, язык уже не тот, как десять или двадцать лет назад. Зато ни на какие идиотские отвечать не обязаны; зато в каждом номере – факты, расследования, разоблачения. Горячая газета. Как надо. 
П а н к р а т о в. Н-да… А я думаю, что если и осталось в нашей газете хоть что-нибудь достойное, так это только ты. И П а р д о н, конечно. Его фамилия – как гербовая печать. Даже не представляю себе другую на этом месте…
Входит М а р и я  И в а н о в н а  с подносом. Затемнение.
СЦЕНА ВТОРАЯ
Все на своих рабочих местах, кроме П а р д о н а. В воздухе чувствуется напряжение. Занят работой только В и д о в, он быстро печатает на компьютере. Он хорошо выглядит, в нем появилась вальяжность. С в е т а полностью сменила имидж – короткая стрижка, деловой костюм. От ее небрежности не осталось и следа. Все периодически поглядывают на дверь – ждут медиа-магната. Распахивается дверь, и стремительно входит С е р е г а. Он молод, демократично, но дорого одет. В и д о в поднимает голову от бумаг. На его лице – изумление.
В и д о в. Серега?! Это ты?
С е р е г а. (Раздраженно). Я, конечно, понимаю, что для журналюг авторитетов не существует. Но всему есть предел. Сейчас Серегой меня могут называть люди уровня не ниже президентского. Впредь попрошу – исключительно имя-отчество. Вы его знаете.  Или господин Мельников – как кому нравится. (Поворачивается к В и д о в у). А вот теперь, здравствуй, Виктор. Добрый день и всем остальным. (Мужчинам пожимает руки, дамам кивает). 
В и д о в. (Не может придти в себя. В сторону). Так вот кто наш магнат… Серега, однокурсничек мой… забыл небось, как водку перед дипломом пили и с девками гуляли. Ай да Серега… это же надо!
С е р е г а. (Видову). Я рад тебя видеть после стольких лет. Слежу за твоими успехами. Извините, Светлана Михайловна, за вашими общими успехами. Когда я надумал приобрести газету, долго не размышлял. Вы – лучшие. Но попробуем сделать вас – нас! - еще лучше, чтобы все могли каждый день кушать не только хлеб с маслом, но и с икрой. 
П а н к р а т о в. Жалко, что Михаил Семенович приболел. Он тоже хотел с вами познакомиться, господин Мельников. 
С е р е г а. (Сухо). А я с ним и так знаком. Кто ж Пардона не знает. В общем, господа, начнем с малого. (Подходит к подоконнику). Что это за дендрарий развели? Убрать! 
М а р и я  И в а н о в н а. (Растерянно). Так ведь, пишут, что от компьютеров воздух портится, а цветы кислород вырабатывают…
С е р е г а. От этих компьютеров ничего не портится! В конце концов, купите себе кактус и поставьте рядом с монитором. Так, дальше. (Обходит помещение. Смотрит на кабинет П а р д о н а). Перегородку сломать. Устроили …идолопоклонство какое-то. Главный редактор должен держать руку на пульсе. Сидеть вместе со всеми. Знать, что происходит в его офисе. Знать, где находится каждый из его сотрудников. 
Г л е б у ш к а. (Издеваясь). Может, и сортир тогда сюда вынесем, а, господин Мельников?
С е р е г а. (Круто повернувшись к Г л е б у ш к е). Ах, это наш гений фоторепортажа! Рад, рад воочию убедиться в том, что вы не только отличный фотограф, но и удивительно приятный человек! (Резко). Нет, уважаемый, сортир останется на своем месте. А вот со столами придется потесниться. В этом офисе сядут еще… (Считает). Шесть человек. 
Все переглядываются и перешептываются. М а р и я И в а н о в н а опять встревает.
М а р и я И в а н о в н а. Но, как же так? Ведь я читала, что человеку для нормального существования нужна… как ее… личная территория. Иначе происходит вторжение в энергоинформационное поле. И люди начинают болеть и чахнуть…
С е р е г а. (Перебивает). Если вы, дорогая, начнете чахнуть, я лично запишу вас в фитнес-клуб, который открывается на следующей неделе у нас на первом этаже. И вообще, возмущаться и негодовать бесполезно. Со мной этот номер не пройдет. В “Таймсе”, между прочим, на каждого журналиста приходится пятьдесят линейных сантиметров пространства. У них даже шкафов нет, они свою одежду на стулья вешают. И ничего – как-то работают. 
В и д о в. Но мы то не в “Таймсе”… Слава Богу…
С е р е г а. А надо бы стремиться! Не самый плохой пример для подражания!
В этот момент у него звонит мобильный телефон. 
С е р е г а. Да? …Когда? Быстро готовь сообщение для прессы. Позаботься об остальном. Да, скажу… (Выключает мобильный. Обводит всех взглядом). Ну что ж, сама жизнь вносит коррективы в нашу встречу. Только что мне сообщили, что Михаил Семенович Пардон скончался в ЦКБ от обширного инфаркта. 
В с е.  Как?.. Не может быть! Он же еще на прошлой неделе был… Ужас какой-то…
С е р е г а.  Я, зная, что ситуация тяжелая, послал туда своего человека. Поэтому новости мы, как всегда, получили из первых рук. Эта смерть - большая потеря для всех нас. Примите мои соболезнования. Но в связи со случившимся надо немедленно решить ряд кадровых вопросов. 
На лицах собравшихся – вся палитра эмоций – от шока на лице у С в е т ы, которая за время визита магната не произнесла ни одного слова, до почти улыбки на лице у В и д о в а. М а р и я  И в а н о в н а плачет. 
С е р е г а. Вы все – проверенные бойцы. И знаете, что газета ни единой минуты не может оставаться без главного редактора. Поэтому я принимаю свое решение. Им будет…
Пауза. Плохо скрываемое ожидание на лице у П а н к р а т о в а, полная индифферентность – у Г л е б у ш к и, яростная надежда – у  В и д о в а. Только С в е т а стоит, отвернувшись. 
С е р е г а. Главным редактором газеты назначается Светлана Михайловна Видова. Поздравляю! 
…Господа, несмотря на трагическое сообщение и кадровые перемены, прошу заметить, что рабочий день в разгаре. Поздравьте коллегу, и по местам. Виктор, подготовь некролог… нет, лучше большой очерк о Михаиле Семеновиче. Игорь Петрович, выправьте текст, вставьте пару-тройку забавных воспоминаний - как вы умеете. Всё, работать, работать. Мария Ивановна, всем чаю. 
С в е т а. (Медленно поворачивается. Она полностью взяла себя в руки. Не глядя ни на кого, подходит к С е р е г е). Господин Мельников! Я благодарна за такое доверие, хотя ваше решение было для меня и для всех нас довольно неожиданным. Но я думаю, что сумею выполнить все, что вы задумали. Мне нравится быстрота и натиск, с которым вы всё здесь… поставили с ног на голову. (С е р е г а хочет что-то ответить, но             С в е т а не дает). Минутку, минутку! Еще один вопрос. Если я теперь главный редактор, хотелось бы знать: могу я решать кадровые вопросы столь же смело и быстро, как это сделали вы? (Очаровательно улыбается).
С е р е г а. (Тает). Ну конечно, Светлана Михайловна! Только поставьте меня в известность, когда…
С в е т а. (Перебивает). Я сделаю это прямо сейчас. (Подходит к        В и д о в у, который в полном оцепенении сидит за своим столом. Кричит). Ты! У-в-о-л-е-н! Уволен! Уволен!
Немая сцена. Затемнение. 
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Опять поздний вечер. Столов в офисе заметно прибавилось. Кабинета начальника больше не существует. Цветов нет, только на столе у М а р и и  И в а н о в н ы  стоит кактус. Сама она сидит в центре комнаты в позе лотоса, положив руки на колени, и медитирует. Раздается стук в дверь и входит Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Она в шикарном костюме, с дорогой сумкой. 
М а р и я  И в а н о в н а. (Вскакивает). Господи, Розочка! (Обнимаются). А кто ж тебя сюда пропустил? 
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. (Смеется). Уборщице ли бывшей не знать черного хода, а? Вообще-то у вас строго стало – охрана, забор…
М а р и я  И в а н о в н а. Все изменилось, все… Посмотри, как сидим теперь – сельди в бочке, не иначе. Сам-то редко-редко приезжает из Англии своей. Но пасет… Везде у него глаза и уши. За опоздание – штраф. За Интернет в личных целях – тоже… Строго, и не говори. Зато деньги пошли большие. Вот и терпят все. (Вздыхает).
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Ну, рассказывай, Маша, как сама-то? Как дочка? Как на личном фронте?
М а р и я И в а н о в н а. Дочка – перебесилась, вернулась. Карьерой занялась. Она же здесь, в редакции, за рекламу отвечает. Только теперь другая крайность – ни о каком замужестве слышать не хочет. И о детях тоже. А ведь ей тридцать скоро… 
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Да ничего, это у них теперь мода такая – тянуть до последнего. Все не так, как у нас с тобой было. 
М а р и я  И в а н о в н а. Ну, что тебе про себя еще рассказать? Не уволили меня, не знаю почему. Светочка не захотела, несмотря на то, что я уж и вещички начала складывать. Наверное, я в редакции нашей типа корзины для бумаг: когда есть – незаметно, когда нет – нужна до зарезу. (Обе смеются).
…С Панкратовым встречаюсь – ну так, без глупостей. В театр там, в Дом кино по старой памяти. У него ведь жена молодая, сын. Ни о каких амурах речь не идет - как коллеги исключительно. Он ведь стал редактором сайта, у него работы по горло. 
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. А я вот все Пардона вспоминаю… Какая личность была! Какая махина! Как писал! Как в лицо смеялся деятелям этим безмозглым, а они думали, что это они - над ним… Как баб любил! По три свидания в день назначал – тебе, мне, и еще кому-нибудь. И как вы тут без него?
М а р и я  И в а н о в н а. (Оживляясь). Такой скандал вышел в тот день, когда он умер. Светочка как мужа уволила, так и объявила всем, что не потерпит у себя в редакции никого, кто хоть когда про Пардона плохое слово сказал. И призналась, что она его дочь. А еще сказала, что теперь ей за отца бояться нечего, делить его не с кем, скрывать правду надоело, и она его фамилию берет. Светлана Пардон. Что тут началось! Магнат стоит забавляется – он ничего мужик, не очень вредный. А вот на Видова жалко смотреть было… Натурально плакал, веришь, Розочка! Тут ведь как получилось, мне кажется – она за него вышла, чтобы к рукам прибрать и, дождавшись момента, власть свою показать. А он-то думал, что это он ее сломал, заставил на себя работать (он ведь, между нами, писать-то совершенно не умел). Да еще далеко идущие планы строил – сам хотел главным стать. А тут вот какая оказия вышла… Как вспомню ее крик: уволен! уволен! – прямо мурашки по коже… Ну, конечно, она его не только из редакции – из жизни своей выкинула без возврата. Теперь, говорят, он в Талдоме живет, у матери. А ребенка она себе оставила – еще бы. 
Р о з а л и я Л а з а р е в н а. Да… Светочка тоже в людях, как и ее отец, больше всего ценила и ценит редкую штуку – преданность. А герой наш как поживает?
М а р и я И в а н о в н а. Ушел он, ушел из журналистики. Как обещал. Да и сколько можно судьбу искушать. Молодой – а седой весь. Панкратов говорил – ездит по миру с этими… экстремалами. То в Австралию за какими-то волнами, то в Альпы за снегом. Благо, после выхода книги денег куры не клюют. 
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. …А я ведь попрощаться зашла, Маша.
М а р и я  И в а н о в н а. Ты в отпуск? Или в другой город собралась? 
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. В другой, совсем другой. Сан-Франциско называется. 
М а р и я  И в а н о в н а. (Ахает). Как же так?.. Ведь ты… Ведь я… (Плачет).
Р о з а л и я  Л а з а р е в н а. Ну, вот, опять! Да порадуйся же ты за меня! Сама ведь говорила – гэбешные страсти в позапрошлой жизни почили, да и Бог с ними! А нам с тобой не такой большой кусочек остался, чтобы не пойми на что его тратить. Я поняла, что, как ни смешно, еще пожить хочу – для себя, представляешь? Познакомилась с человеком, он меня к себе зовет. Поеду! Не плачь, Маша, не плачь! Все будет хорошо! Эх, дорогая ты моя редакция!
М а р и я  И в а н о в н а. (Обнимает подругу). Да я радуюсь за тебя, радуюсь… Только плачу все вот. Ну, кажется, успокаиваюсь. Уже молчу, молчу…
Занавес.