ПРИЗРАК  ГОТИКИ

Первый и второй звонки. Перед собирающимся и рассаживающимся залом – пустая сцена: первый занавес поднят, второй занавес раздвинут, сценическое пространство голо и неосвещено. Третий звонок. Медленно гаснет свет. Темнота. Полная темнота. В полной  темноте проходит некоторое время, пока зрители не начнут похлопывать…
Голос юноши (шепотом): Тс!.. Не  вас, что  ли, просили сидеть тихо? Сейчас  вообще  включат  обратно  свет – и  тогда  уж  точно  ничего  не  увидите!
Голос девушки (шепотом): Я только.. Мне просто платок – он у меня в сумочке. (корректно сморкается) И вообще, берегите свои вещи. В таких потемках...
Голос девушки (шепотом): Берегите лучше свои шеи. История не про кого-нибудь, а про вампиров! Все может случиться... (раздвигает скрипучий аккордеон полузадушенного зловещего смеха)
1 голос: Если сейчас кто-нибудь еще раз! станет хихикать, шептаться, скрипеть  креслом и комментировать  происходящее – я  найду его в темноте и-
3 голос: -и  выпью  всю  кровь!
1 голос: Клянусь, я  это  сделаю! (пауза) Ко  всем  относится... 
Бесполый  потусторонний  голос: Тс-с-с-с-с...
Звук медленно сходит на  нет, и непонятно, что это было: чей-то голос? шепот самой  тишины? дыхание сквозняка? было ли что-то вообще..? В глубине сцены зажигается свеча, не освещая никого. Мгновенье – и огонек начинает двигаться к залу, на высоте человеческого роста, в такт очень размеренным шагам и совершенно бесшумно. На середине сцены свеча вдруг описывает широкую горизонтальную дугу, словно пытаясь застигнуть светом кого-то вокруг, но освещает лишь пустоту – и, плавно продолжая, пропадает… за телом человека; теперь нам виден его силуэт – его выдает свет скрытой за ним свечи. Кто-то неподвижно стоит спиной к залу, затем очень медленно и безжизненно поворачивается, будто дверь на петлях, и открывает нашим взглядам свой  мертвенный анфас. Свеча освещает снизу его лицо с закрытыми глазами, придавая его чертам жуткое выражение. Мгновение – и веки тяжело подымаются. Он смотрит прямо перед собой, взгляд его лишен какого-то бы ни было чувства. Вообще вся сцена играется очень медленно, с до предела возможными статическими паузами. Его губы  сдвигаются в однобокую улыбку (как ни странно, это придает ему обаяния – обаяния чего-то живого?), взгляд вдруг раскрывается изнутри, глаза обретают смысл и ясность – он смотрит перед собой, прямо в зал, потому что только теперь его видит. Лицо его  принимает нехорошее, но притягательное выражение предвкушения и торжества. Он знает свою власть. Не двигаясь, обводит всех взглядом – ясно, что сейчас он заговорит. Он открывает рот, но зачем-то медлит… и вот, низким магическим голосом  произносит:  
-- Вампир…
Он дает этому слову замереть в тишине, сам прислушиваясь к его неслышному отзвуку, и продолжает (в черном бархате его голоса нежится длинная, гибкая, мускулистая  змея):  
-- Это  название. Вам  уже  страшно? Не  бойтесь. Вы  и  не  боитесь? А  зря.. Не  следует  пренебрегать  вампирами – по  крайней  мере, после  захода  солнца. Им  гораздо  легче  пренебречь  вами – вашей  жизнью, имею  в  виду – особенно  в  потемках.. хотя  бы  таких, как  эти.. в  многолюдном  собрании.. в  замкнутом  пространстве… Но  если  вы  здесь – значит, вы  хотели  этого. Вы  хотели  триллер – получите  триллер. Вы  платили  за  ужасы – захлебнитесь  ужасом. Я  знаю, для  кого-то  из  вас  мой  рассказ – последнее, что  он  услышит  в  жизни.. поэтому  постараюсь  быть  долог. Что  вы  все  на  меня  так  смотрите? Я  не  знаю, кто  это  будет. Мне  было  бы  неинтересно. А  вам? Вы  хотели  вампиров? Оглянитесь  в  темноту! Вы  хотели  крови? Подставляйте  вены!  Самое  страшное  в  тех  существах, которых  называют  вампирами – не  в  том, что  они  убивают  людей, чтобы  пить  их  кровь; не  в  том, что  они  приходят  в  ночи  и  для  них  так  мало  преград; не  в  том, что  они  сильны, бессмертны  и  неуязвимы  ни  для  чего, кроме  солнечного  луча – а  в  том, что  они.. есть. И  это  правда. И  с  этим  ничего  не  поделать. Они  были. Они  будут. Они – вампиры. Верьте  мне! Так  вы  еще  хотите  слушать  про  вампиров? Я  расскажу  вам  историю  одного  из  них. В  ней  будут  и  кровь, и  смерть, и  радость, и  грех, и  вечная  жизнь, и  обескровленные  девственницы, и  плач  в  ночи, и  вампирские  пиршества, и  ужасная  смерть  в  театре, и  испе… что  это  там  за  всхлипы?    
Действительно, где-то в зале всхлипнули было достаточно слышно, но тут же смолкли, и короткие рыдающие звуки раздаются теперь приглушенно, вполне корректно для хода спектакля; лицо рассказчика тем не менее выражает сначала изумление, а затем гнев; в его голосе – зубовный скрежет:  
-- Это  что  еще  там  за  хлюпанья? Я  еще  даже  не  начал!
Хлюпанье учащается, но послушно обрывается; что-то падает на пол. Рассказчик разъярен, но быстро берет себя в руки и вспоминает роль:
-- …м-м-м, в  театре! и  испепеленные  солнцем, и преданные  огню, и замурованные заживо, и сто лет  одиночества, и  бессмертная боль.. Этот вампир.. я  знал его достаточно близко, чтоб ничего не утаить и ничего не домыслить. Этот вампир.. он слишком давно мертв, чтоб мне судить его или  оправдывать. Этот вампир.. от него ничего не осталось, и  лишь  глубоко во мне, в ночи  новолуния, еще просыпается память и мучит давно забытым. Этот вампир – он тот, кто был когда-то.. (лицо становится строгим и скорбным, левую половину рта опять поднимает улыбка – насмешливая и горестная): он тот, кем был когда-то.. (поднимает глаза; просто, по-человечески): это – я.
Внезапно в глаза ударяет свет! Это разом вспыхивают все огни сцены и зала. Двойной женский вкрик. Вздрогнув всем телом, Вампир закрывается локтем и падает на колени. Разумеется, все это происходит одновременно, в один короткий миг. Безжалостно освещенное, скорчившееся в безнадежном животном желании спрятаться, тело Вампира словно окаменело в своих ломано-драматических линиях – ровно настолько, чтобы вся мизансцена успела отпечататься на зрительской сетчатке. Одним словом, пауза. 
Брюнет (опуская руку и поднимая голову): Змей-Кисуля, растак Вашу матушку! (начинает вставать с колен)
Русая: Опять  свет!
Блондин: Ему  темно  бояться.
Рыжая: Вызывали Дьявола – распишитесь. Не  иначе, сам  князь  Светоносный  почтил  нас  своим  посещением  и  просветил  сидящих  во  тьме…  
Брюнет: -уже  второй  раз. Я  так  не  буду  больше  рассказывать.
Шатен: А  про  что  здесь  было?
Все (несколько  вразнобой): Про  тебя!..
Рыжая (подумав): ...упырь  позорный.
Шатен: А  что  это  вы  все  на  меня  так  смотрите? (риторическая  пауза)
На залитой светом сцене – пятеро актеров, с ног до головы – в черном; все, кроме Змея-Кисули, сейчас щурят глаза от яркого света. 
          В глубине сцены – инициатор иллюминации: для кого-то, возможно, и Змей-Кисуля, а для вас – Док: молодой, но очень приличный юноша, спокойный, самоуверенный, снисходительный, в  душе – страшный сноб и сибарит, по жизни – всеобщий душка и баловень. Умница, каких  мало; будущий психиатр с будущим. Мил, но  ужасен. Ни стыда, ни совести, ни их рудиментов. Ядовит, как кобра, а потому  дружелюбен со всеми. Врагов не имеет – по той же причине. Вампира обожает до судорог и тиранит с редкой изобретательностью. Искренне и бескорыстно любит себя. На голове у него "паж"- переросток; на плечах – мятая водолазка, воротник хомутом, вытянутые рукава; на водолазке – старорежимная душегрея; вельветовые брюки  аккуратно потерты и художественно залатаны; на ногах –  тапочки с мехом. Элегантен, как вампир, в отличие от некоторых. Рука преспокойно лежит на месте преступления – на выключателях.  А что такого, собственно?
	Посередине сцены, подперев голову рукою, сидит на полу неудавшийся Вампир и играет покорность судьбе. Его рубашка низко расстегнута и затянута вокруг пояса, воротник широко лежит по плечам. Кожанные штаны, туфли на каблуке, длинные волосы зачесаны назад и забраны под платок, на короткостриженных ногтях – черный лак. Высокий лоб не омрачен глубиной мысли, но болезненно обременен воображением. Замкнут, изможден ненужными мыслями, измучен непонятными чувствами, обезоружен и пленен своей собственной сутью и заточен в самого себя, как в запечатанную бездну. Он  не столько красив, сколько привык ко всеобщем обожанию. Оно ему, конечно, давно уже  тошно – но куда деваться? разве как-то по другому бывает? Избалован, искалечен  везением и счастливыми обстоятельствами, удручен дарами судьбы, безумно одинок от  безумной гордости и утомлен самим собою, а вовсе не жизнью, как утверждает. Скучает, как сто чертей  в  трехлитровой  банке. Достиг высот в искусстве быть невыносимым. Типичный истероид, как говорит Змей-Кисуля – еще бы он объяснил, что это значило. Ужасен, но мил. Магнетическим образом влечет к себе женщин, мужчин и милицейские патрули. Имеет дурную привычку влюблять в себя всех, кого видит – машинально, на автопилоте. Не умеет быть один. Перестанет играть на публику, когда перестанет дышать. Будет рисоваться даже в гробу. Кстати, вряд ли умрет просто так, не устроив спектакля по этому поводу. При жизни распускает сплетни о самом себе, больше доверяя  своему гению, чем народному, в этом важном вопросе. Действительно несчастлив. Все остальное – игра. Да, зовут  его… а это надо говорить? Кто-то не  узнал Гора?!
          Почти на краю сцены лежит на полу Птаха – он лежит спиной к залу, опершись на  локоть и подтянув к себе ногу, и от плеча до пятки изогнувшись буквой "зю". На нем  безрукавка под горло, поверх нее – незастегнутая рубашка с чужого плеча, вечно  сползающая с его собственного, рукава закатаны под локоть; брюки тоже как-то чужеваты и подвернуты. Он лежит без обуви, в белых носках, крутит стопой и тянет  носочек, а  кроме того, чешет ногой ногу, жмет плечом, вертит головой, мотает на палец прядь волос и сует ее в рот – а что он делает лицом, лучше и не представлять. Боясь, очевидно, что кто-то не знает русского языка, он все, что говорит, дублирует мимикой – причем эмоциональность его лица преувеличивает смысл сказанного минимум в 10 раз. И сколько раз уже просили его придержать ударную стройку рож незнакомым собеседникам – бесполезно! Кажется, будто внутри него бьет фонтанчик живой воды – и никто не знает, где пробка. Не умеет стоять, не переминаясь с ноги на ногу, и общаться, не жестикулируя всем телом. Когда смеется – в глазах стоят слезы; когда плачет -- улыбается; смотрит всегда почему-то в сторону и вдаль. Слушает, склонив голову набок; говорит, подняв лицо кверху. Иногда замирает ни с того ни с сего и как будто перестает существовать – отмирает так же внезапно и как ни в чем ни бывало. И не отучишь стервеца так людей пугать!.. Голос высокий и резкий, как птицы после дождя, торопливый, обгоняющий сам себя, с продернутой насквозь тонкой ниткой хрипотцы. Вообще голос, играющий на повышение; интонации его, как взлетная полоса, по которой он срывается вверх с конца каждой фразы. Волосы обесцвеченные, сухие, секущиеся – Птаха их то сдувает, то стряхивает головой, то приглаживает ладонью; а ещё лучше б он сделал выводы и перестал убивать волосы перекисью. Глаза то щурит,  то таращит, и хлопает ресницами – и вообще, мне кажется, близорук. Нервен, пылок, радостен. Говорит, что глубоко грустен в душе –  но как-то очень уж глубоко. Неутолим, неутомим, неспокоен и не успокоится никогда. Мера перевоспитания – отстрел. Изгнан со второго курса университета – и не сказать, чтоб несправедливо. Хочет чего-то, но никто не знает чего. Птаха. Белые  носки…           
       Справа и слева на сцене стоят два широких кресла с высокими спинками. В одном из них, лицом к лицу со скорбями Гора, сидят с ногами две обнявшихся девушки, до подбородков закутавшись в плед – или, если хочешь, из пледа выглядывают четыре балетных тапочка снизу и две прелестных головки – сверху. Одна из них – рыжая; длинные волосы подняты вверх и разнообразно заколоты в разных местах, что ничуть не мешает им столь же разнообразно выпадать обратно в местах еще более разных – голову это, впрочем, только красит. Другая – русая, цвета спелой пшеницы, очень коротко стриженная; аккуратные ушки  многократно проколоты и со вкусом обременены всяким изящным металлом. Хозяйки голов  непохожи так же, как сами головы, но почему-то называют друг друга сестрами – может, у девушек так принято…  Носительницу серег зовут Марта, носительницу волос – Магна. 
       Магна – девушка решительная. Прелестна, как сама любовь, и проста, как танковый  взвод. Улыбается, как все розы Дамаска; ржет, как полковая лошадь. Удручающе оптимистична. Общительна до предосудительного. Нигде не пропадала. Умеет жарить яичницу на утюге, заклеивать колготки лаком, отматывать обратно электросчетчик и занимать в долг без отдачи. Мастерица на все руки. Ума палата. Гордо именует себя дурой и рвет рожу каждому, кто по глупости в это поверит. Провокационно обнажает плечи и обожает двусмысленные декольте. Питает необъяснимую слабость к скачущим  коням и горящим зданиям. О себе скромно считает, что ее красят прекрасный профиль, кроткий нрав и французкий прононс. Метка в метании фаянса по движущимся объектам. Ненавидит, когда  ее  называют  Магнолия!!!
        Марта – девушка юная. Первый курс филфака. Первый год в людях. Первый раз замужем. Слишком коротко стрижена. Слишком вызывающе одета. Слишком много серег и фенек. Слишком застенчива  и  незаметна. Слишком мала, чтоб не  спать по ночам, а  торчать черт знает где с Бог знает кем. Глаза огромные. Душа впечатлительная. Любит нравиться, но не знает как. Говорит глупости. Делает как все. Думает неизвестно о чем. Скрытна, как кошка, и никому не доверяет своих секретиков. Мечтательна. Прозрачна, как акварель, и загадочна, как вещий сон. Неуловима, как туман, отступающий при  каждом новом шаге в него. Любимый мой персонаж… Потому что меньше всех говорит.
        В  противоположном  кресле свалены  в  беспорядке  вещи – в  сущности, там свален  весь реквизит и много еще чего постороннего. Со спинки кресла свисает длинная черная одежда, ложась складками на пол; на полу под креслом тоже что-то валяется, засунутое туда торопливой ногой. Это не нарочно устроенный художественный беспорядок, а самый обычный прозаический бардак – и лишь взгляд поэта или истерички, да и то сквозь призму алкоголя, способен распознать в нем двусмысленные очертания вольготно развалившегося в кресле Тела Без Головы. Нет, а  вы что хотели? Жанр обязывает…
Док: Нет, я, конечно, приношу свои извинения и все такое, но, право  же, куда  в  доме  ни  пойди, всюду  почему-то  оказываетесь  вы-
Магна: Я  знала, что  счас  начнется.
Док: -страдающие  ерундой  во  мраке.
Гор (подумав): Нет, я  так  не  буду  больше  рассказывать. Пусть  сам  рассказывает, кто  хочет!
Марта: Ну  Гор, ну  пожалуйста…
Магна: Я  знала, что  этим  кончится.
Док: А  про  что  здесь  было-то?
Гор: Ни  про  что!
Птаха (смеясь): Осталось  тайной. Только-только  Гор  признался, что  он  вампир, как…
Док (в  ужасе): Признался-таки ?!.
Магна: Я  всегда  это  знала.
Гор: Таки признался. (Птахе): Меня  пытали. Светили  в  глаза  лампой…
Док: Я  ж  сказал: извини.
Птаха: -и  включи  темноту  обратно, пожалуйста. А  то, правда, глаза  режет.
Гор (с  протестующим  жестом): Пусть  сначала  свет  выключит!
Док: Пожал-ста… (одолжительно жмет выключатели. Последовательно гаснут лампы правой половины зала; затем – разом вся сцена…)
Все: Э!..
Док: Прошу  прощения. (включает на сцене неяркий, теплый комнатный свет, одевающий углы в сумрак, и гасит одну за другой все оставшиеся лампы зала, погружая его в первоначальную тьму)
Гор (подумав еще): Нет, это решительно невозможно больше выносить!
Птаха (кивая на Гора; негромко): Он всегда такой?
Док: Старается. 
Магна: Не трогайте его, он с утра не в духе.
Док: С утра прошлой пятницы. У него, говоря поэтически, вселенское разочарование – а говоря медицински, сезонная депрессия. Говоря же прямо, у него просто запой.
Гор (страдальчески): Какой запой, Киса?! Все это время я был трезв, как богемский хрусталь!
Док: Видишь ли, Гор, богемский хрусталь обычно бывает синий.
Гор: А я как сказал?  (задумывается): А как я сказал? (вспомнив): А! Я сказал: как вы мне все надоели!.. Впрочем, вся эта затея была ерундой с самого начала.
Магна: Ты о страшных историях, которые мы не умеем рассказывать?
Птаха: По-моему, мы не умеем их слушать.
Гор: Я об отдыхе на природе! Дача с привидениями, как же!
Док: Это место реально проклято. Говорю вам как уроженец этих мест.
Гор: Пока что я вижу только одно привидение – привидение убитой мной ночи.
Магна: Ты думаешь, мы уже не встретим привидений?
Док: Он уже не думает, что они его развеселят. Его разочарование растет крещендо. Скоро его не развеселит даже конец света.
Марта (растерянно): А вы верите в привидений?
Магна: Да! Я в них верю и не разуверюсь, пока не увижу собственными глазами!
Док (жмет плечами): В наших местах всегда так было. Чуть ли не четыреста лет назад сюда упал метеорит, с тех пор здесь мертвые никогда спокойно не лежат.
Гор: Угу. И Черное Озеро появилось. Берега круглые. Вода мутная. Никто не живет. Дна нету. Иногда штормит само по себе. Потом из глубины всплывают всякие забавные вещи. Если их не выловить сразу, пробултыхаются пару дней и погрузятся обратно. И сгинут навеки.
Птаха: Какие забавные вещи?
Гор: Обломки лодок. Судов всяких. Скарб ломанный и разбухший. Утопленники. Мусор разный. Бутылки с записками. Дохлая рыба.
Птаха: Там же нет рыбы!
Гор: Там ничего нету…
Птаха (недоверчиво): Правда?
Гор: Кривда!
Птаха: Я не..  Я.. А что вообще за места здесь вокруг?
Гор (не обидевшись нисколько): Преимущественно кладбища.
Все, кроме испуганной  Марты, смеются.
Гор: Чего смеетесь-то? Серьезные грустные места.
Док: А я держусь того мнения, что кладбища облагораживают. Не далее, как  сегодня утром я гулял по кладбищу, наслаждался его цветеньем и тишиной, читал эпитафии и самые оригинальные заносил в записную книжечку. В сельской местности надписи на надгробиях восхитительно непосредственны!
Магна (осторожно): Ты уверен, что это были эпитафии?..
Гор (умиленно): Какая  пастораль! Кладбище в цвету, могилки веселых поселян, Змей-Кисуля в венке из васильков и колокольчиков, опершись о чью-то урну, слагает собственную эпитафию, да не как-нибудь, а гекзаметром!
Док (страшно смутившись): Ты что, ты… ты подглядывал?
Гор (смотрит удивленно; вдруг, с тоской): О Боже… На кого Ты меня покинул!
Док: Покинутые церкви здесь тоже имеются в ассортименте.
Магна: Не богохульствуй!
Док: Я не богохульствую. Церковь без креста – это уже не церковь. Это хуже, чем кладбище. Не вздумайте заходить.
Гор: Сколько церквей – не знаю, а кладбища здесь два – Старое и Новое – оба давно закрыты, и бывшая скотобойня. А самое смешное в этих местах – что отсюда нельзя уйти пешком.
Птаха: Почему?
Магна: Примета такая есть.
Гор: Потому. Обязательно заблудишься. Кажется, рядом, и дорогу знаешь – а проплутаешь весь день и на то же самое место вернешься. Вот ты помнишь, как вы сюда шли?
Птаха: Помню! Сначала налево, потом направо, потом туда же, куда в первый раз, только в другую сторону, то есть как бы прямо, если по кривой… И там будет такое поле, как бы овраг, в общем, пригорок – и за ним железная дорога. Это очень близко, если знать, как идти… Я не знаю.
Док (посмотрев пристально): А ведь он может оказаться единственным, кто выйдет отсюда на своих двоих. Он будет идти в любую сторону, кроме правильной, и выйдет, куда надо. А?
Птаха: Не! Не хочу оказаться единственным, кто отсюда выйдет. А выехать отсюда можно?
Гор: Легко! Тут трасса недалеко. Пять минут по проселочной и десять минут по асфальту – и уже шоссе. Только ехать придется через развилку Смерти…
Птаха: А что за развилка такая?
Гор: Ну, это такая развилка на две дороги, и какую не выберешь – на обоих разобьешься.
Птаха (испуганно): А если обратно?..
Гор: И обратно тоже. А не фиг было сюда заезжать, на развилку-то Смерти… Лично я мимо нее даже на велосипеде не езжу.
Док: Угу. После того, как ты его на ней же и разбил. Теперь и я на нем не езжу.
Гор: Разбил я его вместе с собственной головой, если ты не помнишь.
Магна (задумчиво): Это многое объясняет…
Гор: Просто велосипед был импортный, а голова – отечественная. (Птахе): А заехать туда случайно невозможно – там же за несколько километров венки по обочинам начинаются. А началось все это сорок лет назад, когда пьяный шофер разбил на ней свадебный грузовик – и вместо одной свадьбы состоялось десять похорон.
Док: С тех пор это происходит там постоянно.
Птаха: А.. А это.. А железная дорога..? По которой мы утром приехали. С которой сейчас гарью потянуло. Станция там, всё такое?
Гор: Гарью тянет оттого, что вдалеке горят торфяники, а железная дорога здесь рукой подать!
Док: Станции нет, есть платформа, только уехать с нее сложно, да и  местные туда не ходят. 
Птаха: Почему?
Док: А с нее люди пропадают. Постоянно, как по расписанию. Я бы сказал даже, что люди пропадают там регулярней, чем ходят поезда.
Гор: Московская электричка пропадает там не реже, чем люди. Сколько раз, бывало, прождешь ее весь день впустую – а она вообще не приходит! Куда делась?.. Я бы сказал даже, что поезд-призрак мотается мимо платформы куда чаще, чем  московская электричка.
Док: Гор, не нагнетай обстановку. Не привирай и не запугивай. Электрички мотаются мимо платформы куда чаще, чем поезд-призрак. Вот останавливаются они, конечно, реже…
Марта: Но мы-то приехали!
Док: А я сказал, что сюда сложно приехать?
Птаха: А как отличить поезд-призрак от московской электрички? Чтоб случайно в него не сесть. 
Гор: А никак. Если он приехал за тобой, ты его все равно не отличишь. А если ты видишь его случайно, переходя в глухую полночь железнодорожное полотно, да еще пьяный – ты его и так не спутаешь. Обычный поезд времен гражданки. Несется без огней, игнорируя семафоры, паровоз в огне, кабина пуста, двери теплушек, если рассмотришь сквозь дым, заперты снаружи.
Птаха (странным голосом): Они сгорели?
Гор: Нет. Скорее задохнулись в дыму. Сгорел тот, кто дожил до крушения, когда его свели с рельс всего за пятнадцать километров до станции.
Птаха (так же): А где машинист?
Гор: А машинист в топке. Оба.
Док: Молодец был тогдашний начальник станции, что говорить. Представляешь, что было бы, если бы-
Птаха: Не хочу представлять. Но теперь понимаю, почему не бывает добрых привидений…
Магна: Что вы заладили: привидения да привидения? Вон Птаха уже задумался. Как можно с человеком такое делать?!
Гор: Действительно! В остальном места здесь хорошие – природа, чистый воздух.. кх-кх, когда торфяники не горят. Уединение… Вокруг – три брошенных деревни, и наш поселок – пуст совершенно. Живет тут у нас одна секта, но они только летом приезжают и долго не задерживаются. А может, это не секта. Может, это ведьмачий ковен.
Док: Не удивлюсь.
Гор: Кто их знает?
Марта: И что.. и здесь нет никого на несколько километров вокруг?
Гор (гордо): Ни одной живой души! Иначе бы я сюда не забрался…
Док: И меня не потащил бы…
Магна: И я не притащилась бы…
Птаха: И я не увязался бы…
Марта (с неожиданной тоской): И меня не взяли бы за компанию.
Док: А так – влажные места, много прудов-
Птаха: Где? Я обожаю воду!
Док: Они, правда, тинистые и илистые – зато в них русалки водятся.
Гор: Да ну! Какие здесь русалки… Одни утопленницы.
Птаха (передергиваясь): Не надо! А то я очень боюсь утопленников. Особенно утопленниц.
Гор: Да ничего, купаться можно. Я купаюсь. По ночам вода теплая, как молоко, и фосфорится… Ночь светится и дышит… Темный плеск воды, шорохи и шепот по берегам, плывешь-
Док: -русалки за ноги хватают.
Птаху передергивает.
Гор: Ну, кого – русалки, а кто – русалок…
Птаху передергивает.
Магна: Хватит пугать мне Птаху утопленницами – он их и так боится! Нашли, кого пугать… да это  легче, чем котенка утопить!
Птаху передергивает.
Птаха: А давайте сменим тему?
Гор: А давайте! Чего ты еще боишься?..
Птаха: Чтобы никто ничего не подумал, объясню, что мне нагадали утонуть, поэтому я не боюсь, а просто не люблю, когда говорят об утопших. А чего боишься ты?
Гор (задумавшись; серьезно): Скуки. Это бич Божий, сплетенный специально для меня. Только разве это кому-то интересно? Разве кому-то интересно, что мне уже дважды сорвали игру, когда я только-только вошел в роль и взял публику в руки? И никто не извинился, и все сразу забыли… Публика вообще неблагодарна, это же – пенки неблагодарной публики! Разве кому-то интересно, что я вообще не люблю гостей и что все вы мне уже надоели хуже недоеденной манки? Я бы сидел сейчас один и спокойно тосковал себе при погашенном свете, а не терпел бы пошлые разговоры, плоские шутки и глупый смех. Мне кажется, эта ночь тянется уже сто лет и ей все не видно конца. Но разве кому-то интересно, что у меня тоска и вообще жизненный момент, исполненный, может быть, глубочайшего трагизма?
Док: Не глубже, чем в прошлый раз. Кто хочет чаю?
Марта (робея): Не выгонишь же ты нас из дома посреди ночи? Да еще в такой туман…
Магна: Мы и сами никуда не уйдем. А будет брюзжать в своем духе – выставим за дверь самого. В воспитательных целях. Ночь и туман облагораживают человеческую натуру, как любое лоно природы.
Птаха: Это не туман, это дым…
Гор: Никакой разницы. И то и другое приходит из ниоткуда, нежданное и непознанное, и повисает, кажется, навечно. И то и другое приползает снизу, стелясь белыми руками по земле и заворачивает тебя в вату и стекло, творя свои собственные дела под покровом обманных завес…
Док: На правах полухозяина позволю себе предложить всем кипятка и заварки. Кладите кому сколько нужно и не забывайте, что в мире нет бесконечного.
Магна: На правах женской руки позволю себе разлить всем чаю. Дабы животворящий напиток был разделен не поровну, а почестну. Сначала – маленьким. Потом –  (погружаются в справедливый разлив чая,гремя чайником, звеня чашками и споря)
Гор: Я сейчас чокнусь. Честное слово.
Птаха открывает было рот, чтобы что-то ответить.
Магна (суя ему под нос чашку): Тебе такой же или покрепче?
Птаха: Мне покрепче, но такой же, только слабее, причем гораздо.
Магна: Понятно. Это.. Гор! У меня есть несколько критических замечаний по твоему вампирскому образу. Во-первых:-
Гор: Нет, это решительно невозможно больше выносить! (уходит в раздражении)
Магна (ему вслед): А чай?
Гор (из-за кулис): Подавитесь своим чаем!
Магна: Ну вот, на всех и хватило.
Док хихикает, Марта фыркает, Птаха вертит головой.
Птаха (взволнованно): А это.. А куда он пошел?
Магна: Нет, а что он такой обидчивый?
Док (отклоняется, заглядывая в сторону, куда ушел Гор): Утанцевал к буфету и пьет там что-то из бутылки с вермутом.
Птаха: Киса! Не кляузничайте!
Док: Судя по кислому выражению его лица, там вполне мог бы быть и рыбий жир. (жмет плечами) Вчера он ушел за водой, а вернулся с двухлитровой бутылкой пива, в которой потом оказался портвейн. (жмет плечами; Птахе): Мы живем в иллюзорном мире. Вам кажется, что что-то страшно, или смешно, или странно – но на самом деле.. на самом деле  все иначе. Не верьте здесь ничему, что видите своими глазами…
Магна (логично завершая): …и будет вам счастье. 
Птаха встает и решительно направляется за Гором, столкнувшись с ним у самых кулис. Гор возвращается откровенно раздраженный
Гор (натолкнувшись на Птаху): Ну?
Птаха (подыскивая в воздухе слова): Ты..! Ты такой..! Ты так..!
Гор (выставляя к нему ладонь): Я знаю, что играл прекрасно. Я всегда так играю. Что-нибудь поновее, пожалуйста! (заметив, что резок, смягчается): Как зовут?
Птаха (не обидевшись нимало): Все  так же. Не думаю, чтоб это было сильно ново. Я уже – раз, два, два с половиной… –  четыре года как Птаха. (протягивает руку)
Гор (иронично-торжественно): Ну, здравствуй, Птах – я Гор. (обменивается рукопожатием) Вот ведь когда довелось встретиться, а?.. 
Птаха (не поняв): Здравствуй. Только я знаю, кто ты. То есть, я никогда не думал, что увижу тебя живого, прямо вот так.. Но когда мы сюда ехали, я уже как бы приготовился увидеть тебя..
Гор: Вы слышали? Он ехал сюда, приготовившись не увидеть меня живым! Еще один разочарованный юноша с пылким воображением. Нет, милый мой, мы здесь не только все живы останемся, мы еще и выспимся прекрасно. Со скуки. Спать хочешь?
Птаха: Не-а. Я днем в электричке выспался. Я вообще никогда не сплю по ночам. Мне нельзя. Я могу умереть, если случайно усну ночью.
Гор (со вздохом): Я тоже днем выспался.
Док (невинно): В гробу?
Гор: Естес-стно…
Док: И что ты видел во сне?
Гор: Тебя! В гробу. 
Птаха (вдруг, решившись): Ты реально офигенный гений! Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.
Гор (мягко): Профессия такая.. Но все равно, спасибо. (всем): Вот, единственный человек, который признает мой всеми признанный талант! (Доку): Кстати, это ты был сейчас на кухне?
Док: Нет, а что?
Гор: Что, и не ты?! Но кто-то же оттуда выходил… Я галлюцинациями пока не страдаю.
Магна: А какая разница, кто там был?
Гор: Да никакой. Просто этот скот перевернул все ножи и не спрятал обратно. Топорика для разделки мяса вообще нет на месте! Неужели так трудно: нашел, что искал, и убрал остальное?
Док: Это не я.
Марта (таинственно): Это было привидение… 
Магна: Оно! То же самое, которое не тушит свет в туалете, не моет за собой посуду и гасит окурки в рассаде. Это знаменитое привидение, его зовут Это-Не-Я и его никто никогда не видел.
Птаха: Так это из-за него ваша дача "с привидениями"? Тю, такое и у меня живет…
Магна: Вспоминая твой дом, думаю, что это ты живешь у него, а не оно у тебя.
Птаха (себе под нос): Ну неубрано, ну и что? Зато человек хороший.
Гор: Это вообще самый распространенный вид привидений вследствии их легкой приручаемости. У меня оно живет везде, где живу я. Но не такова эта дача! Здешние привидения – настоящие, это их дом, и они здесь живут. Я им только владею по документам, на которые им плевать имматериальной слюной, да изредка пытаюсь в нем  жить. Поэтому верьте или разубеждайте меня, смейтесь или падайте в обмороки – но уважайте обычаи этого дома. Их придумал не я, он достался мне с ними, и сам я строго им следую – почему и живу здесь относительно спокойно.
Док: Да. Инструкция по пользованию домом с привидениями. На чердак не лазить, в подвал не спускаться, черной лестницей не ходить! – во избежание конфликтов с аборигенами.
Гор (напоминая): И по мертвому коридору.
Док (нервно посмеиваясь): А уж там совсем делать нечего. (переглядывающимся гостям): И где мертвый коридор – не спрашивать! (на лицах гостей отражается разочарование)
Гор: А про красную спальню ты им лучше вообще не говори…
Док (соглашаясь): Меньше знаешь – крепче спишь.
Гор: -в любой из пяти других.
Птаха: А кто эти привидения? То есть, кто они были, когда не были привидениями?
Гор: Преимущественно – бывшие гости. Иногда – хозяева. Очень редко привидения приходят со стороны, умерщвленные где-то в другом месте. Это не в правилах их хорошего тона.
Док: Тут что ни комната – то история.
Гор (эхом): Что ни коридор… 
Док: Только на кухне пока что ничего не случилось.
Гор (эхом): Пока что…
Птаха (иронично): И кого здесь убили? 
Док (оскорбленно): Почему сразу "убили"? Ничего другого здесь, по-твоему, случиться не могло? "Убили"! Он сам удавился! Вон как раз там, где ты сейчас сидишь. (Птаха немедленно встает, озираясь) От неразделенной любви.. И даже милиция подтвердила этот факт. 
Магна: Факт неразделенности любви?
Док: Ой, да про это все знали! Кроме него самого, понятно…
Магна: Это всегда так. Вот у нас одна девочка-
Гор: О-о.. Магна! Я уже пять раз слышал эту историю!
Магна: Нет, пять раз ты слышал не эту. Эта другая, ее ты слышал раза три, не больше. Значит, одна девочка-
Гор с художественным стоном опускается на пол, драматически скрипя кожаными штанами, ложится и закрывает лицо глянцевым журналом, упавшим с кресла. Очевидно, он хочет этим что-то сказать – но никто не обращает внимания на его высказывание.
Магна: -влюбилась в одного козла. Причем всем было видно, что он козел-
Птаха (Гору; тихо): Что пишет прошлогодняя периодика?
Магна: -кроме него самого!
Гор приподнимает журнал с лица и неохотно глядит в него, щуря глаза.
Гор (глаза его расширяются, голос звучит недоверчиво): "Все, кто читал это, умерли…"
Все смотрят на  него – он жмет плечами и передает журнал Птахе.
Птаха: Где? Ага. "Эта душераздирающая история восстановлена по фрагментам неопознанных э-э… по фрагментам, ибо к настоящему моменту так или иначе мертвы все…
Гор (ремаркой): – в той или иной степени – 
Птаха: …в той или иной степени знавшие эту историю."
Гор (подсказывая): Даже в пересказе.
Док (продолжая): Даже в таком.
Магна (возбужденно): Даже не эту! Дай сюда! Где ты читаешь? Вот где надо. (читает, водя пальцем): "Все герои этой невымышленной истории уже умерли, и все, кто знал их – умерли, и все, кто знал об этом – умерли, и все, кто знал тех, кто знал о тех, кто знал-"
Док: "-кто знал, кто те, кто знал, кто!" (ревниво отбирает журнал, находит глазами место): "Если вы читаете эту строку – значит, вы пока живы"
Гор: Резонно. (вдумывается в эту глубокую мысль)
Док: "Посмотрите вокруг в последний раз и… переверните страницу" (протягивает журнал Марте)
Марта жестом отказывается – все смотрят на нее. Ее руки опускаются.
Марта: Я не.. Я не хочу это читать.
Гор (голосом пленного комиссара, ободряющего товарищей перед казнью): А придется.
Марта берет журнал, но глядит не в него, а на них – все скорбно кивают головами. Док с профессионально-корректной  безмолвностью указывает ей пальцем на место в тексте. 
Марта (нетвердым голосом): Три… Обижаетесь ли вы на… что?! 3) обижаетесь ли вы на глупые шутки? Часто – 2 балла, иногда – 1 балл, редко – 0 баллов" Что это?
Все хохочут. Марта понимает, что нужно обидеться, но не понимает, на что. 
Марта: Это что, шутка? Вы меня разыграли, да? Почему всегда меня?..
Док (переводя тему): Это тот журнал, где рецензия на новую пьесу?
Птаха: Там кроссворды есть?
Магна: Давайте лучше тесты разгадывать! Гор, хочешь познать себя?
Гор (мрачнея на глазах): Мечтаю.
Док (глядя на него в упор, садистски): А страничка юмора с анекдотами из Интернета и КВНовскими шутками там есть?..
Марта: Есть. Дать тебе?
Док (наслаждаясь жестокостью и безнаказанностью): Дай. Я вслух почитаю.
Гор: Нет! Давайте уж лучше "тесты разгадывать"! (забирает у Магны журнал) Нам ведь больше решительно нечем заняться. (удивительно спокойно): "Познай себя". Все готовы? (читает очень четко, давая время хорошо обдумать ответ; на лице его написан самый живой интерес): Первый вопрос: добры ли вы? Если "да" – то 100 баллов, если "нет" – то 200. Второй вопрос: умны ли вы? Если "да" – то 10 баллов, если "нет" – то 20. Третий вопрос-
Птаха: Подожди, не гони! Подумать надо…
Гор: Жду.. Третий вопрос: красивы ли вы? Если "да" – то 1 балл, если "нет" – то 2. Произведите подсчет. Если вы набрали-
Магна: Погоди, считаем.
Гор: Извините.
Магна: Всё! "Если вы набрали-"
Гор: Если вы набрали 222 балла, значит, вы – злобный тупой урод! (удовлетворенно закрывает журнал)
Все смеются. Никто не обижается. Всем хочется задать вопрос…
Птаха: А это.. А если ты набрал 111 баллов?
Взгляды всех, как по команде, обращаются к Гору за ответом. Тот страдальчески смеется.
Док (ко всем): То значит, ты – Гор.
Марта: Это он нас так обозвал тупыми уродами? Как-то даже странно…
Птаха: Действительно. Почему прямо не сказать? А то пока додумаешься!
Магна: Что-то мне говорит, что с ним никто не хочет разговаривать. В воспитательных целях. Пусть побудет наедине с собой и своим высокомерием.
Гор (не веря): Мне объявляют бойкот в собственном доме?
Все: Угу.
Гор (наконец осознав): Ну и дураки.
Все: У-гу-гу.
Гор: Да где ж я – если вы! Ну и ладно... Что ж я буду делать один в пустом доме? Заскучаю да и усну. И может быть, никогда не проснусь, что ваш Птаха. Не вините тогда себя, не надо..
Ложится на пол и, не отделяя слов от дела, немедленно засыпает, не забыв перед этим зевнуть и пожать плечами. Посапывание его во сне тихо и меланхолично.  
Марта: Гор  демонстративно  уснул.
Магна: Он  даже  спит  на  публику!
Птаха: Воспользовавшись  его  сном, давайте  дальше  рассказывать  страшные истории?
Все: Давайте-давайте! А  кто  следующий? Чья  теперь  очередь?
Птаха: Я. Моя. Где  здесь  туалет?
Док: Интригующее  начало.
Магна: Многообещающее…
Гор: Удобства – во  дворе! (снимает  руку  с  глаз, обнаруживая  отсутствие  сна  в  любом  из  них, и  машет  ею  в  неопределенность): От  дверей – прямо, налево..
Птаха (озадаченно): М…
Гор: Смотри: туда, сюда, в ту сторону, потом в эту, потом в другую, потом  опять  куда  раньше, потом  опять  куда  потом, потом  туда, опять  туда  и  еще  чуть  тудей.
Птаха (радостно): А!
Док: Только не слишком туда, потому что совсем там у нас э-э…
 Гор: -выгребная  яма. Да, наш  мир  груб  и  грязен, но  это  не  повод  закрывать  на  него  глаза  и  говорить  эвфемизмами!
Док (серьезно): Действительно, держи  глаза  открытыми. Кроме  выгребной  ямы  там  еще  много  чудес.
Гор (резко загрустив): Путь  твой  во  мраке  будет  освещен  единственным  в  округе  фонарем, обморочно  мерцающим  в  провале  пустынного  переулка, но  ты  стань  спиной  к  свету  и  иди  прочь, в  пугающую  темноту, мимо.. мимо.. (заметно замешкивается)
Док: -мимо  всего, что  описывать  нет  нужды.
Гор: …именно! держа  ориентир  на  белеющую  в  ночи  беседку  прихотливой  архитектуры – этакой  барак  от  слова  "барокко" – 
Док: ...и  вот  та  беседка, наверно, все-таки  туалет. (пауза) Мы  догадались  об  этом  по  количеству  надписей  внутри. (пауза) И преимущественно  по  их  содержанию.
Гор (неприятно задетый низким стилем, который приняла беседа): Это не  туалет! Это Храм Уединенных Размышлений. Потому-то и  воздвигнут  он  в  отдаленьи, и  путь  к  нему  долог  и  тернист.
Док: Поэтическая  гипербола. Если  напролом  через  крыжовник – то  не  так  уж  и  долог. А  если  в  обход  крыжовников – то  не  так  уж  и  тернист.
Гор (надменно): Мы  простых  путей  не  ищем! (Птахе): Если  в  уединении  тебя  посетит  мысль, то  там  на  веревочке  вместо  туалетной бумаги висит большой гвоздь. Для непосвященных это – плоская  шутка  хозяев, но  для  избранных – предусмотрительно  приготовленный  инструмент  для  увековечения  себя  в  слове. Можешь  воспользоваться.
Птаха: Всенепременно. Стремлюсь к заветному гвоздю всем пылом поэтической  души. (остается  стоять)
Гор: Ну?
Птаха (застенчиво переминаясь): А  можно  вопрос? А  почему  нельзя  просто: выйти  и…
 Гор: А  потому!
 Док: А  нельзя!
Гор: И  да  будут  прокляты  искатели  легких  путей, и  да  заведут  они  их-
Магна: -в  сторону, противоположную  искомой. Иди  давай! Ты  еще  не  видел, как  там  внутри…
Птаха (после паузы, очень  небрежно): И.. как  там?
Магна: А ты  хочешь знать?
Док: Видишь  ли, есть  вещи  и  положения… 
Гор (беспечно): Да  никак! Провалишься – зови. Плавать  умеешь?
Птаха: Не-а.
Гор (рассудительно): Тогда  не  зови. Чего  зря  орать-то?
Все  согласно  кивают  и  жмут  плечами.
Птаха (обреченно): Ну, я  пошел?
Все: Иди  наконец !!!
Птаха  уходит. Никто  не  дарит  его  взглядом.
Док (прислушиваясь  к  его шагам, в  меру  искренне  и даже не нарочито громко): Не  знаю… Может, зря  мы  все-таки  послали  его  на  верную  смерть?
Со стороны, куда ушел Птаха, раздается характерный грохот, с которым физическое тело обычно скатывается по лестнице, но, судя по громыхающему лязгу, это все же не он сам. И слава Богу! Все немедленно покатываются со смеху. Гор вдруг мрачнеет.
Гор: Где  этот..? как  его..? который  меня  веселит. Вот  куда  он  пошел? Вот  где  его  потом  искать?!
Магна: Его  Птаха  зовут.
Гор: Нашли  над  кем  смеяться…
Зря он это сказал – все стыдливо перестают смеяться и начинают бессовестно хохотать.
Гор (смеясь против воли и плача от смеха): Вот где теперь Птаха, а?
Магна: Где  Птаха-где  Птаха… Вот  твой  Птаха!
Из-за занавеса вывешивается Птахина голова, мнясь лицом и голосом и для отвода глаз играя  глазами. 
Гор: Ну?
Птаха: А  это.. А  можно  один  вопрос?
Гор: Хоть-
Птаха: Или  нет, даже  два!
Гор: Хоть-
Птаха: Хотя  у  меня  их, конечно, три.
Гор: Да  хоть  один, наконец!!!
Птаха (обескураженно): Не  помню. Забыл. 
Гор: А ты вспомни. Постарайся. 
Птаха (растерянно): Не-а… 
Гор: А  ты  подумай. Попробуй. 
Птаха (решительно): Не  поможет! 
Док (действительно удивленный): Да  ну?
Птаха: Вспомнил.
Все: Спрашивай!!! 
Птаха: А  это.. А  вот "с привидениями" относится  непосредственно  к  даче? (совершенно равнодушно): Или  к  подсобным  помещениям  тоже?
Все  нехорошо  переглядываются.
Магна (после некоторого молчания, беззаботно): Преимущественно  к  огороду. Просто  не  ходи  через  огород – и  иди  себе  спокойно, ничего  с  тобой  не  случится.
Птаха: А  что  может  случиться?
 Магна: Да  ничего  особенного…
 Док: Да  мало  ли  чего…
Сказав одновременно, недовольно взглядывают друг на друга и  замолкают.
Магна (неохотно): Ничего  не  может.
Док (подтверждая): Ничего  такого, что  не могло случиться  бы  с  тобой  в  любом  другом  месте.
Птаха: И  чего  именно  не  может  случиться  со  мною  на  огороде?
Магна и Док мрачно переглядываются и разводят взгляды в разные стороны.
Док: Да  ерунда  все  это. Я, например, вообще  не  верю.
Магна: Я  лично  тоже  не  верю. А  если  сама  и  хожу  в  обход, то  только  потому, что  не  хочу, как  коза, скакать  через  грядки. И  Змей  вот  не  хочет.
Док (подтверждая): И  я  не  хочу.  
Магна: И  никто  не  хочет. Почему-то…
Птаха: Да  что  же  там  такое?!
Док (вполголоса, в сторону): Только  Гор  знает, что  там  на  самом  деле…
Гор настороженно вскидывает голову.
Магна: Да говорят же тебе: ничего! По-моему, это сам Гор и придумал, будто…
Гор: Не  придумывал  я! 
Магна: Он  всегда  так  говорит. Перед  тем, как  врать.
Док: Я  тоже  сомневаюсь  в  истинности  этой  истории. Невинно убиенная.. (жмет плечами) Ничего  не  растет  с  тех  пор.. (жмет плечами) По  сей  день  она  там.. (жмет плечами) Не  ходи  ночью.. Пф! Как можно в это верить? 
Гор: Не придумывал я ничего! По крайней мере, ничего подобного!
Док: Отпираться  совести  хватает.. А  спать?
Птаха: Гор.. Что  за  невинно  убиенная? Что  она  делает  в  твоем  огороде?
Док (жмет плечами): Лежит  в  земле. Будьте  логичны, Птаха.
Магна: И ищет мести всему живому. Не ходи через огород!
Гор: Не  слушай  их!
Док: Правде  рта  не  закроешь!
Магна: Мы  заставим  его  говорить! Марта, заткни  ему  рот. Вот, тряпочкой, чтоб  не  хихикал, и  рыдай  за  него  от  раскаянья. Я буду  водить  ему  руками, а  ты, Змей, озвучивай.
Док (трагически): Да, все  это  правда!!!
Магна: Нет  еще! Марта, возьми  его  голову  и  поверни  к  окну, чтоб  не  метал  тут  вольнодумских  взглядов, а  глядел  на   место  преступления, скрытое  под  покровом  ночи.
Док (рвясь от трагизма на части): Да, все это правда! По  сию  пору  там  бродит  дух  неубранной  репы. Забытая  всеми, брошенная  на  произвол  судьбы, она  была  зверски  поморожена  прошлой  зимой. А  все  потому  что  я – посыпь  ему, Марта, голову  пеплом – провел прошлую  осень  в  депрессии  и  мании  величия, но  отнюдь  не  в  сборе  своего  чахлого  урожая.
Магна: Лучше  я  ему  головою  об  пол  постучу.
Док: Бедная, бедная, невинно  убиенная  брюква!
Гор (выскользнув ртом из-под Мартиной ладошки): Была  же  репа!
Док: Репа  тоже  была. (Птахе): Ради  всего  святого, не  ходи  ночью  по  огороду! Месть  репы страшна  и  свирепа…
Гор: Змей, будь  логичен. Была  же  брюква-  Молчу!
Док: Берегись разъяренной репы, не знающей жалости, беспощадной к тем, кто ходит в уборную через огород. Она в земле, она вокруг, она повсюду, она!.. она!.. НЕУБРАННАЯ  РЕПА (в ужасе, словно только что осознав): А-а-а!!!
Магна и Марта (бросая Гора): А-а-а!!!
Гор (громче всех): А-а-а!!!
Птаха: Э-э…
Наоравшись, все смеются.
Птаха: ...что-то  мне  и  по  нужде  расхотелось.
Гор (разминая возвращенные руки и голову): Дуры  вы, дамы! И шуточки у вас дамские. (Птахе): Сходи  не  по  нужде, но  для  развития  сюжета.
Птаха: Как это?
Гор: Ну, вдруг с тобою все-таки что-нибудь да случится? Иначе я тронусь к утру от скуки. А еще этот свет по всему дому! Как я ненавижу электрический свет, если бы ты знал.. Птаха!
Птаха: А?
Гор: Мне скучно.
Птаха (извиняющеся): Мне пора.
Гор: Ладно, иди. Бросай меня одного…
Птаха (ко всем): Я выйду на минутку. Для развития сюжета. Очень нужно. (быстро выходит; около кулис, обернувшись): Я сейчас!  
Магна: Давай-давай…
Со стороны, куда ушел Птаха, раздается грохот с продолжением.
Голос Птахи (очень издалека): Ох, что это?
Гор: Судя по квадрату крика и костяным перекатам, это вполне мог быть твой скелет, Кисуля. Говорил я тебе, не надо ставить его в прихожей вместо вешалки.
Док: Мой скелет?! 
За кулисами снова что-то падает, теперь тяжело и грузно.
Голос Птахи (едва слышно и испуганно): Куда это я попал?!
Магна: А куда он целился?
Гор: Да сориентируйте ж его кто-нибудь! Кисуля!
Док: Мой скелет?.. Щас как выскочу.. (начинает неохотно вставать; лениво): Как выпрыгну.. Да как сориентирую этого бегемота прямо на местности! (уходит, крича за кулисами): Птаха!!
Оставшиеся смеются. Марта смеется, как все, Магна – потому что любит смеяться, а Гор – чтоб ни с кем не разговаривать. 
Марта: Вот вам смешно – а он мой парень!
Гор, оборвав смех, вдруг пристально вглядывается в неё. 
Гор (бесцельно): Что такое – Марта?
Марта: Март – это первый месяц весны. Я родилась в самом начале марта. А вообще-то я Маша. А Гор – это кто? Игорь? Георгий? Егор? Гордей?
Гор (скромно): Гор – это такой бог.
Входит жующий Змей-Кисуля, веселый и довольный, что-то напевая. Все с любопытством смотрят на него.
Док: Так. Я на вас не смотрел, когда вы пели? Вот и вы не смотрите, когда я пою!
Гор: Ты куда Птаху дел?
Док жмет плечами, облизывая пальцы.
Магна (Гору, зловеще): Есть у змей одна нехорошая привычка – равно как и у кошек…
Док: А что я? Я.. (показывает второй бутерброд)
Магна делает такое лицо, будто ей показали не бутерброд, а гениталии, и вскакивает с непередаваемым словами криком.
Магна (страшно): Так вот кто всю семгу  съел!!! А Гор все: полтергейст, полтергейст…
Док: Поэтическое преувеличение. Там и семги-то никакой не было…
Гор (примирительно): В принципе, дело не в семге. Где Птаха?
Магна: Дело не в семге, а в принципе! Он хомячит в одно лицо!!!
Док: И это – принципиальная позиция! (Гору): Не знаю я, где ваш Птаха.
Магна: Ах ты не-
Гор: Где? Птаха? 
Док: Какая семга?! Там семги было на полтора бутерброда! В наш холодильник страшно заглянуть! Там из проросшей картошки смотрит на тебя голодная смерть и курица, столь синяя, что кажется тушкой самой гарпии. Страшно смотреть!
Магна: Вот и смотри пореже! Больше всего будет!
Гор: Действительно, Кис. Хватит жрать – ты и так толстый. Как ты вообще проходишь в двери?
Док: Ты будешь смеяться: вертикально. Кстати! (радуясь случаю свернуть тему да еще спустить собак): Кто открыл лаз в подвале? Иду мимо, слышу – тянет! Десять лет он никого не трогал – нет, надо открыть! Кому понадобилось? Никогда оттуда ничего хорошего, кроме крыс, к нам не лазило!
Магна: Это ты сам его открыл, чтобы теперь ко всем придираться. Я тебя знаю.
Гор: Ну, закрой его обратно.
Док: Уже закрыл. А тебе – руки поотрывать бы.
Гор: Это не я.
Магна: Опять!
Марта: Оно с нами…
Гор: А Птаха где?! Скажет мне наконец кто-нибудь или нет?!
Док: Сказано: не знаю! Его нигде нет. Я спустился за ним в прихожую – пусто. Его плащ белый?
М и М: Белый.
Док: Висит на месте. А кроссовок нет, одни грязные следы.
Гор: Куда?
Док: К двери. Дверь заперта. Изнутри. Больше ничего не знаю.
Марта: Он замерзнет на улице раздетым. Там  холодно.
Магна: Не в том суть. Кто-то должен был его выпустить и запереть за ним дверь. Змей, это мог быть только ты. Мы все были здесь.
Док: Давайте отталкиваться от того, что это был не я, а сводить счеты будем потом. Он спокойно вышел. Чьему присутствию в прихожей он бы не удивился?
Гор: Нашему. Любого из нас.
Магна: Ничьему. Он очень доверчив и дружелюбен.
Гор: Хватит фантазий! А выходил ли он вообще? Входная дверь хлопала?
Марта: Хлопала. Я слышала.
Магна: Не хлопала. Я специально прислушивалась.
Док: Хлопала, но не дверь. Звук был другой. Я думал, это у вас.
Все отрицательно качают головами и переглядываются с растерянностью. Гор вдруг вскакивает  и убегает так быстро, что никто не успевает его остановить.
Гор (задержавшись около кулис): Держаться всем вместе. Никому не выходить. (что-то вспомнив): Я сейчас…
Убегает; за кулисами слышно, как он сбегает по лестнице, гремя каблуками. Все смотрят ему вслед. Долго. Очень долго. Дольше, чем  нужно.
Магна (наконец): Если бы он не просил не выходить, я бы сейчас пошла в сад дышать свежим воздухом и любоваться на ночные фиалки.
Док (немедленно): Если бы он не просил держаться вместе, я бы давно уже ушел к себе заниматься. Я вообще спустился только за сигаретами.
Марта: Но он же просил…
Док: Так что ближайшие пять минут нам все равно придется провести рядом. Приятно нам это или нет. (переборов себя): Здравствуй, дорогая.
Магна (переборов себя): Здравствуй, дорогой.
Кисло целуются. Отвернувшись друг от друга ровно настолько, чтобы не обидеть, но не настолько, чтоб скрывать правду, начинают демонстрировать последнюю: Магна вытирает рот и отплевывается, Док недюжинной силою воли подавляет рвотные спазмы. 
Док: Рад видеть тебя, Магнолия, и твоих друзей в нашем гостеприимном доме.
Магна: Рада видеть тебя, Кисуля, в нашем гостеприимном доме. Надеюсь, тебе здесь удобно.
Док: Ничего, нормально. Только в последнее время здесь как-то.. странно.
Марта: Почему?
Док: Да так. Может, это нервы. Расскажите лучше, чем это вы занимались, когда я спустился? Что вы такое делали всю ночь, что постоянно ржали?
Марта: Мы гадали.
Док (с интересом): Угадали?
Магна: Угадались! Мы гадали на Таро, на Ицзин, на талом воске, на жженой бумаге, на двух зеркалах…
Док: И..?
Магна (торжественно): И всем выпала Смерть!
Сообщение не производит эффекта – Змей-Кисуля остается спокоен. Враждебная пауза. Змей-Кисуля, догадавшись, наконец-то шокируется. 
Док: Как??? Не может быть!!! Никто из нас не будет жить вечно?!
Магна (хочет сказать грубость, но решает сказать колкость): Никто. Но твоя глупость переживет твое бренное тело. Легенды – ее удел.
Док: Не заглядывая в карты, могу сказать, как ты умрешь. Ты будешь задушена совсем молодой, убийц твоих никогда не найдут, а в графе "причина смерти" напишут "язва".
Магна (Марте): Это юмор. Сейчас я его тебе объясню…
Док: Объясните мне лучше, как вы гадали, что нагадали нам столько гадостей. Молчи, Магна! Расскажите Вы, Марта.
Марта: Сначала мы капали расплавленным воском в воду и смотрели, что получится.
Док: Что получилось?
Магна (мрачно): Ничего! Скапали две свечки, обожгли четыре пальца.
Док: Но это же и называется "докапываться до Судьбы" – а Она этого, как известно, не любит. (строго): Кто капал?
Марта (робко): Я.
Док: Что выкапали?
Марта: Сначала – Лошадку. Которая в тумане.
Док: Это к работе. (задумчиво): С неясными перспективами.
Марта: Потом – волка.
Док: Но Вы не бойтесь, никуда она от Вас не денется.
Марта: Потом – трех поросят.
Док: Это к деньгам. 
Марта: Потом – семеро козлят.
Док: Это к  любви. 
Марта: Потом… Кажется, все. Или нет? Магна, что отлилось еще?
Магна: Ничего. Хорошего.
Док (Магне, в притворном ужасе): Что, не отлилось ни гроба, ни косы, ни черепа?..
Марта: А! Отлилась черепаха. Тортилла.
Док: Это к долгой жизни.
Магна: В этом году. Потому что следущего никто из нас не увидит. Так сказали духи.
Док: Вы вызывали духов?
Марта: Нет, мы вертели блюдечко – а духи приходили сами.
Магна: Посмотреть на дурачков.
Док: Кого вызывали-то?
Магна: Сперва – никого. Приходили разные безымянные духи – 
Марта: – какие-то странные – 
Магна: – и, пользуясь своей неизвестностью, сильно хамили.
Марта: На вопросы не отвечали и сквернословили, как в чате каком-нибудь!
Док: Там работает тот же принцип.
Марта: Потом мы поняли, что к делу следует отнестись серьезно, и вызвали дух лорда Байрона.
Магна: Решив, что лорд не станет ругаться как извозчик.
Док (тепло): Кто-то любит Байрона?
Марта (крайне удивленно): Все любят Пушкина!
Магна (исходя пеной патриотизма): Потому что Пушкин – это наше.
Марта (крайне убежденно): Наше все!
Магна (оседая патриотическими хлопьями): А Байрон – это их.. тоже немало.
Док (решив докопаться-таки до логической подоплеки): Так почему вызывали Байрона, а не Пушкина?
Марта (крайне, но искренне): Потому что Пушкин – это наше все…
Магна: ...а Байрон – это что-то! Такая насыщенная сексуальная жизнь!
Марта: И языковой практикум заодно.
Док: Ага. (осмысляет информацию) Понятно. (делает вид, что понял) Явился?
Магна (уловив иронию, с достоинством): Явился! (бьет локтем под ребра Марту, хотевшую, кажется, что-то сказать) Крайне эффектно. С грохотом и сотрясением дома до самого основания.
Док (поднимая бровь): И что он сказал?
Магна: Признался, что состоял в порочных связях со всеми нашими предками. Не скрыл также своих предосудительных отношений со строителями этой.. (взглядывает на Марту) своеобразной  лестницы, с которой он, кстати, тоже каким-то образом был близок, и не раз.
Док (стыдливо): Какая насыщенная сексуальная жизнь!
Магна: Потом он заметил нас и спросил, кто мы, какого черта тут делаем и известно ли нам, который сейчас час ночи.
Док (еще стыдливей): Какое хамство!
Магна: Потом он включил свет и оказался тобой. Вот это я называю квинтэссенцией хамства!
Док (задумчиво): Нет, я не Байрон – я другой…
Марта: Мы заметили. Ты так выражался…
Магна: Не в рифму.
Док (Марте): Я не знал, что здесь дамы.
Магна (Марте): Он бы всё это зарифмовал.
Док: Ну и змея же ты, Магнолия.
Магна: Сам ты змей, Кисуля.
Марта: А почему Вас зовут Змей-Кисуля?
Док: Хм! Потому что я змей в работе и кисуля в быту.
Магна поперхивается чаем и показательно-долго прокашливается.
Марта: А кто ты по профессии?
Магна (откашляв свое): Прозектор.
Док: Неправда. Я психиатр. (стыдливо): Просто люблю всякие кладбища, морги разные и вскрывать трупы. 
Магна: Он в душе – прозектор. Подобное тянется к подобному. 
Док: Ох уж мне эта латынь в объеме медучилища…
Марта: А Вы не боитесь резать людей?
Док (пожав плечами): Людей – боюсь, резать – нет.
Магна: Это смешно?
Док (грустно): Нет. Это страшно смешно. Это профессиональный медицинский юмор.
Марта: Магна водила меня на вскрытие. Я чуть в обморок не упала, когда она показала мне живую голову мертвого человека!
Док: Бедная..
Магна: -голова. Не верь ему – он сам держит у себя в спальне заспиртованный эмбрион! Гор чуть в обморок не упал, когда это увидел.
Док: Это траур по моей жизни – какой она могла бы быть, но уже никогда не будет. А чуть в обморок Гор не упал от восторга и все просил потом подарить ему  это.
Магна (гневно): Бедное дите! Признавайся, твоя работа?!
Док: Нет!!! Оно честно украдено из клиники! И потом, я же никому не рассказываю, что висит у тебя над кроватью – хотя тоже прекрасно знаю. Вот и ты не рассказывай, что стоит у меня на тумбочке! И вообще, давайте слезем с постельной темы, сколько можно?!
Марта (светски): Вы старые друзья?
Магна: Хе!
Док: Мы родственники по общим знакомым.
Магна: Старые…
Док (надменно): Ненадолго.
Магна (еще надменней): Уверена.
Док: Тпру, Магнолия! А то еще подеремся. (взглядывает на Марту) А это непедагогично.
Док и Магна уставляются на Марту – очевидно, как на нечто нейтральное, приведя ее, тем не менее, в страшное смущение.
Марта (пересиливая застенчивость): Рассказывали страшные истории. Магна уже рассказала, Гор начал, но обиделся и бросил, Птаха обещал, но ушел и не вернулся, четвертым должен быть ты…
Док: По правде сказать, мне тесно в рамках художественного вымысла. Я отдаю предпочтение эквилибристическому искусству бытового вранья.
Марта: ...а я придумала, но еще не до конца.
Гор (входя): Кис, не гаси, пожалуйста, свет на лестнице. Там кто-нибудь скоро шею свернет, вот увидишь. Там же все ноги поломаешь, пока до выключателя доберешься! И страшно очень…
Док: Это не я. 
Гор: А, ну да! Это же я сам, наверное, свет гашу. 
Магна: Вот как раз ты его и гасишь! Все знают, как ты любишь темноту и ненавидишь электричество.
Гор (игнорируя Магну): И когда я поднимался по лестнице, погруженный в мысли о сохранении равновесия, на меня из мрака вдруг глянули два глаза. Я так удивился, что сморгнул. А когда проморгался – глаз уже не было.
Магна: Да как же ты, дурак, закрыл глаза?
Гор (холодно): Движением век сверху вниз.
Марта: И ты не знаешь, кто это был?
Гор: Почему? Во-первых, глаза светились в темноте. Во-вторых, в них горели злокозненность и дурной умысел. По этим приметам любой безошибочно узнал бы мою любимую кошку.
Магна: Хорошо, что она тебе под ноги не бросилась, зараза черная.
Док (Марте): Встретите черную кошку с демоническим разрезом глаз – не пугайтесь. Это Каверза.
Марта: А где Птаха?
Гор (строго): Марта! Нет ничего более пошлого, чем пренебрежение потребностью плоти. Может у человека быть запор?! Или, наоборот, понос…
Марта краснеет, как постель в красной спальне.
Магна: Нет, правда, где он?
Гор: Я сразу подумал, что он никуда не ушел, а проследил кроссовками под запертую дверь и унес их с собой. Я обошел весь дом, орал его повсюду – пока не догадался спуститься в прихожую. И что я вижу?
Змей-Кисуля довольно хихикает.
Гор: Что все строго наоборот. Дверь отперта и даже не прикрыта. Кроссовки его на месте. А вот плаща нет. И лома, которым мы дверь запираем. И пятна какие-то…
Магна: Это мои пятна. Не трогайте их. Пусть сохнут еще три с половиной часа.
Марта: Она пробует новый пятновыводитель.
Док: Но не в прихожей же!
Магна: Почему?
Гор: И лаз в подвале закрыт.
Док: Это я его закрыл. Я же говорил.
Гор: Изнутри? Я подергал – только руки себе ссадил. (показывает) Ну и дурацкие у нас у всех шуточки! А Птаха, дурачок, поверил и отправился в сад, в старую уборную.Там на него, естественно, нашло вдохновение – он сидит и при свете зажигалки пишет стихи. Какая скука! Еще полчаса в том же духе – и я отправляюсь спать. 
Магна: С кем?
Гор: Подеритесь – узнаем. (уходит, недовольный) 
Магна и  Док переглядываются.
Магна (тихо): Ты гля! Свинья в ермолке…
Док (тихо): Ты не права. В бандане.
Гор (возвращаясь): Кстати, когда я вышел в незапертую дверь посмотреть, не видать ли его в ночи невооруженным глазом, и прошел шагов десять в туман, мне был ужасный голос из-под земли. Тембр неприятный, но говорит по делу.
Док: И что он сказал?
Магна (замогильно): "Встань с меня!"
Гор: Нет. Он звал меня по имени…
Док (насторожившись): Ты ведь слышал его не над выгребной ямой?
Гор: Нет. Он был тяжек, как бы стопудовый, и пальцы становились веером при звуках его, и  рек он: О, Гор! Истинно говорю тебе: ты окружен полудурками и… 
Лица слушателей изображают неподдельное доверие. Гор безнадежно машет рукой.
Голос: И был голос из ниоткуда, как бы Горов, и рек: как вы мне все надоели!
Все вздрагивают при первых звуках голоса, но, узнав его, торопливо принимают позы потрясения, придав лицам выражения из библейских брошюрок.
Птаха: И спустился третий ангел и было дано ему рассказать вторую историю. Имеющий уши – да развесит!
На верху лестницы, в темном проеме стоит Птаха, завернутый в белую простыню, с руками, сложенными крестом на груди, и низко опущенной головой. Он медленно поднимает лучезарное лицо и ясным взором глядит куда-то поверх голов, может быть, даже и в будущее.
Птаха: История вторая. Эсхатологическая. Про конец света.
Из-под белых одежд ему на плечи вылезают черные резиновые руки и складывают вокруг его светлого лица зловещий ореол из растопыренных черных пальцев, как темный нимб ангела зла. Черные руки  наползают на его лицо, как тучи на солнце, и закрывают его. А когда расходятся, открывают совсем другое лицо, слепленное резиновыми пальцами, страшное, очень страшное, холодное и безжалостное – глаза, как смотровые щели дота, взгляд, как луч гиперболоида, от сжатых губ веет стерильной смертью. Рывком он раскрывает простыню, как ужасная птица Рухх свои крылья – он весь в черном с головы до ног. Все, кроме Змея, с ликующим воем падают на колени и начинают рьяно бить головами в пол. 
Птаха: Кайтесь в грехах, дети похоти и порока, и умоляйте о пощаде. Бесполезно, конечно, зато  весело. Мне.
Магна: О пощади нас, Черный Ангел!
Птаха (после некоторой заминки): Поздняк метаться, блудница вавилонская! Не пощажу.
Док: О Ангел Бездны, владелец ключей от одноименного кладезя! Пощади далеко не всех, и очень даже далеко не всех…
Магна (злобно): Кайся коротко – не один!
Док: …но не погуби общественно-полезные единицы в лице медицинских работников, в особенности – будущих психиатров. В том безумном мире, который воцарится на земле с твоим приходом, это будет одна из самых востребованных профессий.
Птаха (после глубокого раздумья): Не, не пощажу.
Док (доедая семгу): Почему бы это?
Птаха: Не нравишься ты мне. (Марте): Сказал: не пощажу – значит, не пощажу! Ко всем относится…
Произведя эффектное появление, Птаха быстро выходит из роли и становится самим собой – его явно угнетает необходимость отвергать мольбы и всех губить. Он избегает смотреть кому-либо в глаза и терзает в руках безвинную проволоку, скручивая ее в какую-то подозрительную фигулину о четырех концах, то и дело подозрительно их посасывая.
Птаха: Давай, Гор, кайся и умоляй. Без тебя не начнут.
Гор: Э-э.. Как показывает опыт поколений…
Птаха (строго): Кайся по делу!
Гор (по делу): Господи Боже, я не вмешиваюсь в судьбы мироздания – ты не вмешивайся в мою личную жизнь. Давай уважать друг друга и не осложнять другому существование. (Птахе): Губи уж наконец!
Птаха: Как хочешь. Погибай нераскаянным, тщеславный агностик и Богоочковтиратель. Конец света – как и было сказано…
Пожав плечами, показывает всем проволочную растопырку и непринужденно сует ее в параллельные розетки. Ужасный электрический треск, бенгальские искры и чпокающий звук лопающихся повсюду лампочек, внезапно – полная темнота. Замыкание сопровождается визгом, выразительными, но невнятными восклицаниями, полуистерическими рыданиями и совершенно неприличным хохотом – в общем, всем шумом, который способны произвести пять человек на одной сцене. Во внезапно наступившей темноте вдруг воцаряется мгновенная тишина, где голос Дока спокойно констатирует: – …вот ведь змей гадюкин! – после чего опять смех, слезы и возня в темноте.
Голос Магны: Кто помнит, сколько нас было?
Голос Марты: Птах, ты живой?
Голос  Дока: Надеюсь, пока что да.
Оба вместе: Птаха, где ты?
Голос Магны: Дайте Гору валерьянки – а то с ним икота сделается от смеха.
Голос Марты: Смешно, Гор. Смешнее даже, чем когда Вы пьяный разделись голый и бегали по парку культуры, домогаясь гипсовых пионерок!
Птаха хихикает где-то рядом, но слишком коротко, чтоб его зарадарить. 
Голос Дока (Птахе): Хватит хихикать, как собачка, прикрываясь лапкой! (Гору): И хватит хохотать, как бешеная гиена во время случки!!!
Голос Магны: Как супоросая свинья в приступе икоты!
Голос Марты: Как-
Голос Гора: Я серьезен, как надгробие.
Голос Птахи: Тс-с…
Все, сразу и вразнобой: 
-- Вот он! Ищите там и тащите сюда!
-- Бесстрашный воитель с лампочками!
-- Рыцарь крестового похода на пробки!
-- Верни свет, мракобес!
Птаха: Тс-с-с  же  вы! Слышите?..
Мгновенная тишина. В ней слышны приглушенные протяжные стоны, лишенные всякой надежды, и  тупой скреб, тихий, но настойчивый…
Магна: Как будто хотят процарапать заколоченный гроб…
Док: Вряд ли. Что-то я не помню гробов в интерьере комнат. А это – здесь, в доме. Где-то совсем рядом…
Марта (ежась голосом): Так должна стонать душа погребенного заживо…
Магна (в страхе и озарении): …замурованного!
Птаха горько усмехается в темноте, голос его загадочен и печален.
Птаха: Много тайн хранит этот дом. Блуждая по нему во тьме, гонимый поисками туалета, я случайно раскрыл чужую тайну.. До сего дня она была ревниво хранима от хозяев дома, но пришел срок открыть им глаза. Знаете ли вы.. кто это?
Все (от любопытства забыв подвергнуть Птаху остракизму, шепотом): Кто..?
Птаха зажигает спичку у самого лица – лицо его так же обычно, как и голос.
Птаха: А это кошку в шкафу опять заперли. Я видел, как она спала в белье на полке, да не стал будить… 
Гор (страшным голосом): Так вот почему я весь чешуся!!!
Птаха: И ещё…Ай! (роняет догоревшую спичку)
По энергичным возгласам в темноте понятно, что его пытаются запинать наощупь, но безуспешно. Спичка чиркает уже на авансцене и зажигает свечу. Гор сидит на краю, загадочный, как Химера Нотр-Дамская, и довольный, как гипсовая свинья-копилка. Птаха переползает к нему на четвереньках со всей грацией контуженной сороконожки.
Птаха: Э! Это ты хотел темноту?
Гор: Я.
Птаха (просто): На.
Гор (еще проще): Спасибо.
Птаха отползает было обратно в тень, но тут же дает задний ход. 
Птаха: Только один вопрос. Можно?
Гор: Итого – два. Давай.
Птаха: Это было ярко?
Гор (выпутывает из его волос осколок стекла): И даже броско.
Птаха: Какое счастье!
Марта: Какое счастье?! Без света, в темноте!.. В комнате, где кто-то удавился!.. Что нам теперь делать?..
Гор: Играть дальше. Чья теперь очередь?
Магна: Успокойся, Марта, никто тут не удавился! Человек не может удавиться сам.
Док (глухо): Может. К несчастью, я знаю это слишком хорошо. Я никогда не заговорил бы об этом, но…
Все: Но..?
Док (после паузы): …но так и быть! Я расскажу вам историю Лизы Плюкиной. (словно на что-то решившись, ударяет руками): Только.. никогда и никому – ни слова об этом! Обещайте.
Все молча кивают, будто уже начав исполнять обещание. Док забирает у Птахи свечу, садится с ней на пол и ставит перед собой. Все собираются вокруг него в тесный неровный круг. 
Док (после паузы): Это было на первом курсе мединститута. У меня была подружка.
Магна: Подружка?
Док: Подружка. Ее звали Лиза Плюкина или просто Лизбет. Она была такая.. такая.. Она всегда проигрывала мне в шахматы и смеялась над моими анекдотами. Вот какая она была!
Гор (завистливо): Замечательная женщина…
Док: У нее были прекрасные волосы удивительного ржаного цвета. К тому же она была жизнерадостная, язвительная и отважная. Ты ей слово – она тебе десять, да одно другого заковыристей! Одевалась она в бордо и в пурпур и всегда смеялась… (голос его становится глухим и звучит все тише и тише… пауза) Да. Я вообще считаю, что идеальная женщина должна всегда смеяться.
Магна ржет. Все недовольно косятся на Магну.
Марта: Что здесь смешного?
Магна: Не знаю. Но я всегда смеюсь, когда не знаю, что делать.
Док (не замечая): Было у нее только два недостатка. Во-первых, была она слишком смелая. Никого и ничего не боялась. А во-вторых, когда на спор, любила принимать опрометчивые решения. И никто не мог заставить ее отступиться! Это ее и погубило.
Все придвигаются ближе. Пламя свечи колеблется. Магна протягивается, ищет что-то и накрывает свечу красным стеклянным колпаком. Теперь она горит высоко и ровно, но на лица сидящих ложится багровое зарево темного огня.
Док: Однажды мы собрались привычной компанией человек в десять, пили и разговаривали – и одна девочка вроде Вас, Марта, спросила: разве может человек удавиться сам? Одни сказали: может! другие: не может! вышел спор. А Лиза сказала: сейчас проверим! Я начну удавливаться у вас на глазах – а вы внимательно следите. Если не смогу удавиться – мы увидим, что мешает человеку это сделать, а если смогу – вы не спите, вовремя срежьте с меня петлю и откачайте меня. 
Марта: Боже мой! 
Док: А она говорит: делайте ставки! Кто за то, что инстинкт самосохранения сильнее человека? Кто за то, что сила воли сильнее воли к жизни? Решили, что ей не удавиться руками, потому что руки слабые. Связали петлю, привязали к батарее. Лиза надела ее на шею и начала отползать отползать назад. Веревка натянулась – она ползет. Петля врезалась ей в шею – она ползет. Лицо у нее краснеет, потом синеет, глаза и язык вылезают – она хрипит, но ползет. Веревка уже дрожит, как струна, и тут кто-то крикнул: "Она не остановится! Срезайте ее!" Тут все как будто проснулись и перерезали веревку. Потом распутали петлю, Лиза отдышалась и разрыдалась. Потом попросила водки и рассказала нам вот что. Будто бы она передумала давиться сразу же, как надела петлю, и хотела снять, но из-за наших ног вдруг вышел карлик. В руке у него был факел. Вся комната погрузилась в туман, и она больше не видела нас, а из тумана вслед за карликом вышли пес и великан. Карлик начал совать горящий факел ей в лицо, а она отворачивалась и отползала назад, но те трое наступали на нее, и впереди всех гадкий карлик с чадящим факелом. Они принуждали  ее ползти. Она не могла остановиться. И если бы мы не срезали бы ее… Прошло полтора года. Внешне она осталась такой же и была так же весела – только однажды ночью из ее  комнаты в общежитии донеслись страшные крики. Кричала Лиза. Девочки выломали дверь и первое, что увидели – это петлю, свисающую с потолка. А потом и саму Лизу, втиснутую в узкое пространство между шкафом и потолком. Ее еле сняли. Как она могла залезть на этот шкаф высотой почти в два ее роста? Как она могла втиснуться в эти тридцать сантиметров? На седьмом месяце беременности?! Она  рассказала, что  уже  почти  спала, когда  к  ней вошел великан. "Ты что-то забыла " – сказал он – " Посмотри под подушкой" Под подушкой лежала свернутая петля. "Это не мое" – сказала Лиза. Великан сам повесил петлю на ламповый крюк. "Полезай" – приказал он. "Не полезу!" – ответила Лиза. Он обхватил ее твердыми холодными руками, поднял с постели и начал совать головой в петлю. Он был страшно силен, но неловок, а Лиза уворачивалась и кричала. На крик сбежались люди и начали ломать дверь. Великан сунул ее куда попало и исчез. Так она рассказала, и никто не успел ей не поверить, потому что у нее начались схватки, а через короткое время – роды. Бейбик пошел плохо, ножками вперед. Это ничего – он был жив, а дети часто идут ножками вперед. Но он вышел мертвым. Вокруг его шейки… Вокруг его шейки петлею лежала пуповина, и когда он почти уже вышел на свет – затянулась. Он прожил во чреве матери семь месяцев и умер за несколько минут до своего рождения. Он был удавлен на собственной пуповине. Лиза тронулась рассудком. Ее лечили в самой Кащенке и даже прогнозировали  выздоровление. Только однажды ночью она удавилась на своих прекрасных ржаных волосах. Закрутила их в жгут, обмотала вокруг шеи и тянула, пока не перестала дышать. Никто не понял, как мог персонал не заметить, когда это случилось. И никто не знает, откуда взялись вокруг тела следы больших собачьих лап. Бедная Лиза!
Молчание. Марта хочет перекреститься. Змей-Кисуля ловит ее руку.
Док : За нее нельзя молиться. Нельзя поминать самоубийц.
Марта: Но она не убивала себя. Ее же убили, Киса!
Док: Ее забрали. За нее нельзя молиться… (прячет лицо в ладони и сдержанно вздрагивает плечами)
Все тянутся к нему, кроме Гора.
Гор (снимая колпак со свечи; сварливо): Ничего смешного, Кисулечка. Эта история действительно произошла в городе Люберцы, только девочку звали Катя, и я сам знаю девушку, которая лично знала парня, который видел все это собственными глазами. Да хватит же хохотать над ужасами – это, в конце концов, неприлично!
Док истерически трясет плечами и поднимает лицо из ладоней – он плачет от смеха, стервец!
Док (трагически): ..нельзя молиться за фольклорных персонажей!
Магна (вскидываясь): Ах ты, змеище циничное! Мы переживаем как за по правде, а он нам сказки рассказывает!
Марта (радостно): Так она не умерла? Ее просто не было?!
Птаха (облегченно): Какое счастье! А то я сам чуть не умер от сопереживаний. Расчувствовался до бесчувствия… 
Док (скромно): Это и называется хеппи-энд.  Ну, кто еще не рассказывал?
Гор: Это мы о прошлом лете с Алешей Днем собирали городской фольклор для его пьесы "Могила Жана Оливье". Ходили везде, приставали ко всем, распивали кагор и записывали страшные истории. Ухохотались вусмерть.
Док: -половину напридумывав сами.
Магна: -чтоб кагором лишний раз не делиться.
Гор: Не придумывали мы ничего! Только поправляли. А Алеша вообще под предлогом трезвости пил свой бальзам от астмы. На спирту и семидесяти травах. Пятимиллитровой крышечкой.
Магна: Молодец!
Гор: Молодец. Улакивался первым. 
Марта (вдруг, вдохновенно): Я еще не рассказывала. Только я еще не знаю, что мне рассказать. Со мной ничего такого не происходило-
Магна: С ними тоже.
Марта: -ужасного. Я даже незнакома с Алешей Днем.
Гор: Зато Вы филолог. А это ничем не менее ужасно. Вот и расскажите нам что-нибудь филологическое!
Все: Да!
Марта: А…
Гор: Например, как Пушкину знаменитая гадалка Александра Кирхгоф нагадала смерть от белого человека, белой лошади и белой головы.
Магна: Она и Грибоедову нагадала смерть. Она вообще специализировалась на дурных предсказаниях.
Док: Не валите все на фрау Кирхгоф! Может, вы не знаете, но пять лет спустя ее предсказание в точности повторил другой гадальщик. В Одессе, в 1824 году. Просто Пушкин уже не удивился.
Птаха: Что вы все про смерть да про смерть! Пусть лучше расскажет, как Пушкину с графом Ланским являлся ангел. 
Гор (разочарованно): Да ну! (заинтригованно): А как?
Птаха: А так. Сидели они с графом Ланским, курили и от нечего делать вели вялую беседу атеистичной направленности, потому что просвещенному человеку в те годы было модно быть атеистом. Вдруг к ним вошел человек с лицом столь знакомым, что Пушкин принял его за приятеля Ланского, а Ланской – за приятеля Пушкина, вошел, как к себе домой, сел между ними, как ни в чем ни бывало, и вступил в беседу так преспокойно, что они даже не удивились. Он в два счета разбил атеистические аргументы обоих и как два пальца об асфальт, доказал существование Бога. Люди тех времен умели ценить дискуссию и уважать оппонента, поэтому и Пушкин и Ланской признали неоспоримость его доводов. После чего их знакомец вышел в другую комнату за сигаретами…
Док: Сигарет тогда не было. 
Птаха: ..ну за табакеркой! – и более уж никогда не возвращался. Тут только оба спохватились, что видели его первый раз в жизни. 
Гор (продолжая): А слуги не видели его вообще ни разу.
Птаха: Ага!
Док: Может, мы все-таки дадим рассказать Марте?
Марта (нерешительно): М-м.. Давайте я вам расскажу всем известную историю, которую вы, наверно, и сами знаете. Про то, как в мае 1816 года…
Птаха: Мне уже нравится. Обожаю начало девятнадцатого века!
Марта (воодушевляясь первым успехом): ..к Джорджу Гордону Ноэлю Байрону, жившему в ту пору на вилле Диодатти на берегу Женевского озера, приперлись гости…
Гор (с энергичным жестом): Это жизненно. Это постмодернизм!
Марта: ..это были Клер Клермонт, одна из его подруг, ее сводная сестра Мери Годвин и гражданский муж ее сестры и ее собственный друг Перси Биши Шелли. 
Гор: Я знаю, что будет дальше…
Все: Что?
Гор (шепотом): Как приперлись – так и выпрутся!
Все (шикающе): Гор!..
Марта: Байрон, вообще не любивший гостей, хотел притвориться, что его нет дома…
Гор: Но не успел.
Марта: А ты откуда знаешь?
Гор: А так всегда бывает. Тогда, наверно, он решил их выставить сразу после чая?
Марта: Но не успел. Разразилась непогода и страшная гроза. Всю ночь по земле хлестали молнии и ветер тряс оконные стекла.
Гор: Прекрасная погода. Хорошая декорация для чего-нибудь ужасного!
Марта: Будет вам и ужасное. Электричества тогда еще не было…
Магна: О ужас!!! Во что же тогда женщины втыкали электродепилятор?!
Все (шикающе): Магна!..
Марта: ..все сидели в одной большой зале, освещенной сполохами камина, по коридорам бродили тени и сквозняки, где-то сами собой хлопали незапертые двери, ветер бил в окна и гроза белыми зарницами озаряла их, вычерчивая на полу узор решеток и чей-то чужой силуэт…
Магна: О Марта! Ты хуже Гора!
Гор: Это комплимент. Что же они делали?
Марта: Они… Они курили опиум.
Птаха: Я возмущен! Что за штампы! Почему как английский романтизм – так сразу водка?!
Гор: Действительно.. Почему, по-Вашему, они не ели печенья "Юбилейное" и не пили чая "Бодрость"? Поэты – тоже люди!
Док: Я помню эту историю. Вы ошиблись, Марта – никакого опиума. Один алкоголь. Да и его пило только одно лицо – не помню, то ли с грусти, то ли с радости, то ли дорвавшись до чужого буфета – но пило одно, по собственной инициативе и под свою ответственность. Хотя и говорили ему знающие люди: не увлекайся! не увлекайся! не смешивай!
Марта: Хорошо, они пили чай "Бодрость". Когда они взбодрились им до известной степени, то дружно решили – все пятеро…
Все: А..?
Марта: А пятым был Джон Полидори, личный врач и биограф Байрона.
Док: -которого разбудили для количества играть в переводного дурака.
Все: А!
Марта: ..решили вызывать духов, да не каких-нибудь, а самого что ни на есть-
Магна (заткнув себе уши; громко):  Тьфу! тьфу! тьфу!
Гор: Это правда. Чем глуше место и чем гаже ночь, тем самопроизвольнее руки тянутся к блюдечку.
Марта: И вызвали. (умолкает, будто погружаясь в паузу с головой, отвесно вниз, в зеленую глубину) 
Магна (с надеждой): Не явился?
Марта: Нет. Явился. Но кто пришел на их зов – осталось тайной. Его никто не видел. Его никто не слышал. Его никто на заметил. 
Все облегченно смеются.
Марта: Все решили, что сеанс не удался, посмеялись и забыли. И никто из них никогда больше не вспоминал о неудавшейся  шутке. 
Все ободряюще хлопают Марте за краткость её рассказа и с удовольствием начинают вставать.
Марта (вставая тоже): Только все они умерли в течение ближайших семи лет, смертями странными и страшными – и никто не умер своей смертью. Кроме Мери, которая одна не участвовала в сеансе и потому избежала общей участи. И души их не успокоились и до сих пор в грозовые ночи веселятся в злосчастном месте: бегают по пустым залам, гоняясь друг за другом, распахивают окна навстречу дождю и лазают на крышу, страшно гремя жестью посреди ночи – и не знают того, что эта ночь прошла уж двести лет тому назад и все они давно мертвы.
Магна: Зажгите свет!
Марта: Их никто не видит. Их никто не слышит. В них никто не верит. И только когда грозовая зарница озаряет темные окна белой вспышкой – можно случайно увидеть на стене силуэты: пять теней, не отбрасываемых никем.
Магна: Я боюсь темноты!!!
Док встает и молча уходит.
Птаха: Зачем же они так странно проводят время?
Далеко в глубине сцены загорается слабый электрический фонарик: Док разглядывает что-то в розетках. 
Птаха: Неужели они не чувствуют, что что-то не так? Ведь им достаточно просто задуматься, чтобы понять, кто они такие!
Гор: Духи – тоже люди! и ничто человеческое им не чуждо. Включая нежелание видеть очевидное и сладость обольщения иллюзией. Ну, Марта, ты – поэт!
Птаха (приняв эту историю как-то слишком близко к сердцу): Да.. Это большое испытание – узнать, что ты не тот, кем себя считаешь.. И это большая смелость – решиться узнать, кто же ты на самом деле..
Магна: Не пугайте меня!
Марта: Не пугайте ее!
Гор: Кто бы говорил.
Птаха (сам с собой): Но там были не самые бездарные умы на свете. А судьба высокого духа – это когда-нибудь все понять.. даже вопреки себе.
Гор: А знаешь, ты прав. Они странно проводят время, повторяя одно и то же. Лучше б искали, как выбраться из этого круга. Не может быть, чтобы не было выхода!
Магна: Я его щас пну!
Гор (Птахе): Не уберегся. Подхватил от тебя злостную задумчивость и обострение мысли. Не дыши на меня! (Марте): Расскажи еще что-нибудь оттуда.
Магна: Не рассказывай!
Птаха: Расскажи.
Док (возвращаясь): Расскажите, но что-нибудь смешное.
Гор: Но так, чтобы было страшно.
Магна (вставая): Да будет свет!
Док (садясь): Да не будет света… Пробовал уже. (галантно протягивает ей кривой цветок из пресловутой проволоки, скрученный, очевидно, по дороге)
Марта: Сейчас я расскажу вам кое-что смешное. Только если Магне станет страшно, мы прекратим. А то однажды…
Магна: Я просто не люблю привидений! 
Марта: В памяти людей эта ночь осталась совсем по другой причине. Потому что в самом ее начале кто-то предложил рассказывать страшные истории…
Все с удовольствием переглядываются и сдвигаются ближе.
Марта: Все сели в круг, притушили свечи и каждый рассказал по истории, которую придумал сам. (все выразительно смотрят на Дока; тот жмет плечами) Клер рассказала  леденящую кровь историю призрака в доспехе, Шелли рассказал про то, что мир – дерьмо, люди – сволочи, и скоро будет конец света-
Гор: Может, он не понял, что надо придумывать?
Птаха: Может, он просто не выспался.
Марта: -а Байрон всех переплюнул и рассказал про вампира. Не успели рассказать только Мери – потому что она была младше всех и про нее всегда забывали – и Полидори.
Док: Потому что спать хотел.
Магна: Есть другая версия. Что он ничего не мог придумать.
Док: Да нужно очень!
Птаха: Что же их прервало?
Марта: Инцидент. Посреди рассказа о вампире с Шелли случился странный припадок. Он заплакал, захохотал, упал с кресла и забился в истерике, перепугав до нее же своих дам, и без него запуганных до смерти. Байрон сгреб его в охапку и потащил на ближайший диванчик отпаивать валериановыми каплями. 
Док (ни к селу ни к городу): Ближайший диванчик оказался в другом крыле здания…
Марта: Полидори привел в чувство обеих женщин и пошел посмотреть, как там идут спасательные работы...
Гор (резонно): А зачем он пошел?
Марта: Истории неизвестно, что именно увидел Полидори. Неизвестно также, что он об этом сказал.
Гор (пораженный алогичностью сюжета): Нет, а зачем он пошел? Кто его звал?!
Марта: Истории неивестно, кем он назвал Шелли…
Магна: Но что-то мне говорит, что не симулянтом.
Марта: Известно только, что Шелли вызвал его на дуэль…
Магна: Ай-ай-ай! На чем?
Птаха (искренне): На соплях. У кого быстрее до пола достанут.
Магна: Тьфу!
Марта: …которая и состоялась на следущее утро. (Магне): На пистолетах. Обычай был такой. (с тайным восторгом): Шелли стрелялся с завязанными глазами…
Магна: Ух ты!
Марта: Потому что во-первых, черная повязка очень эффектно смотрится при светлых волосах, ну и во-вторых, потому что Полидори не умел стрелять…
Магна (машет рукой): Ну, это…
Марта: Полидори стрелял первым по праву оскорбленной стороны и целился сколько хотел, а Шелли мог только выстрелить на звук его выстрела. Он стоял с поднятым пистолетом и ждал…
Гор: Пижон! А ты, Марта, не мотай нервы на локоть – не томи! В него выстрелили?
Марта: Выстрелили. Шелли прислушался…
Птаха: -и не услышав звука падения собственного тела, очень обрадовался!
Марта: И выстрелил в воздух.
Все облегченно вздыхают.
Гор: На радостях. Ковбойская привычка.
Док: В принципе, и так было ясно, что он это сделает – но все равно приятно.
Марта: И все почему-то сразу помирились. В качестве компенсации за моральный ущерб Полидори попросил отдать ему историю про вампира, так и оставшуюся недосказанной, и Байрон охотно ему ее подарил. 
Магна: Ну и слава Богу, что все закончилось.
Марта: Ну вот, опять! Опять все забыли про Мери!
Гор: А что, это еще не конец? Какая, однако, длинная история!
Марта (торопливо): Мери придумала свою историю – но ее забыли выслушать! Тогда Мери записала ее и получился роман! "Франкенштейн" называется! И когда его напечатали, он стал бестселлером!
Док (подытоживая): И чего только не сделаешь людям назло...
Гор: О! По этому поводу я тоже могу рассказать одну поучительную историю, очень ужасную во всех отношениях.
Марта: Только если Магне станет страшно, мы прекратим. А то однажды она упала в обморок и пролежала в нем восемь часов. И никто не мог ее оттуда вывести. Мы думали, она уже не проснется…
Док смотрит на Магну, потом встает и уходит. 
Птаха: Расскажи…
Гор (сменив мысль): Да что ее рассказывать? История ужасная, но короткая. Человек дожил до 26 лет и решил сесть на шпагат.
Птаха (вскакивая): О ужас!
Гор: На спор. (помолчав) И сел. 
Магна (задумчиво): Это многое объясняет…
Гор: А почему это ты не спишь по ночам? Расскажи…
Марта: Ой! (закрывает уши руками)
Магна (недовольно): Это старая история. 
Гор: Но я-то ее не знаю. Почему тебе нельзя спать?
Птаха (после некоторого молчания): Потому что я вижу дурные сны. Ты спишь в обьятьях Морфея – я сплю под пятой Гипноса, в мире беспробудных снов, оков кошмара и смертельных сновидений. Слышал в детстве сказки о заблудившихся во сне? Они про таких, как я. Если я засыпаю, то уже не могу проснуться сам. Поэтому я всегда сплю днем, когда шумно и много людей, и всегда оставляю записку, когда я лег и во сколько меня разбудить.
Гор: А если тебя не будить?
Птаха: То я не проснусь. Не проснусь вообще. Буду спать сутки, двое, трое... и с каждым днем  буду погружаться все глубже и глубже и вскоре разбудить меня станет невозможным. 
Гор: А что тебе снится?
Птаха: Мне снится, что я просыпаюсь в собственной постели. Мне снится... не хочу об этом говорить. Мне все время снится одно и то же. 
Гор: Но если ты поймешь, что все это – просто сон?!
Птаха: Мне нельзя. Я сразу проснусь. (мертвеет профилем, как эмаль на мраморе) 
Гор (необьяснимым образом догадавшись): Ты просыпаешься в другой сон! И каждый новый сон начинается с того, что ты просыпаешься в собственной постели!
Птаха: ...И это будет гораздо хуже, потому что теперь все время, пока меня не разбудят, я буду идти из сна в сон, удаляясь все дальше, через ряд пробуждений, как через ряд дверей – и могу по ошибке пропустить настоящее.
Гор (странным голосом): И...
Птаха (обыденно): И всё. Я усну снова, не успев проснуться. Меня будут будить, но уже не добудятся. 
Гор: Потерявшиеся во сне…
Птаха: Точно.
Гор молчит.
Марта (громко): Можно уже разжимать уши?
Магна (громко): Разжимай!
Гор: Но почему ты боишься умереть именно ночью?
Марта (нервно): Мальчики! Ради Бога...
Магна: Бога нету! Если б Он был – Он бы не бросил нас одних в темноте, даже если мы сами ее устроили! Он бы щелкнул пальцами – и зажегся свет! 
Внезапно зажигается свет. Все закрываются руками.
Гор: Ни фига!
Птаха: Ё-моё!
Магна: Опа!
Марта: Спасибо, Господи!
Знакомый голос откуда-то сверху: Да ради Бога… 
Все запрокидывают головы вверх.
Док (спустившись по лесенке и тоже с интересом  запрокинув голову):  Я был бы не я, если бы не сказал: пожалуйста.
Все смотрят на него с благородным осуждением.
Док: А что я такого сказал? (жмет плечами) Меня заслуженно поблагодарили, случайно обознавшись. Если интеллигентность измеряется неведением, с какой стороны брать раскаленный паяльник, то в этом смысле я совершенный варвар. Представьте себе, я умею менять пробки. Стыдно признаться, но я могу даже отличить штекер от штепселя. Какой ужас, правда? (обводит всех устыжающим взглядом)
Прилив стыда за свою безрукость поднимается – и опускается.
Док: Ну вот, половина дома освещена…
Гор (вставая): Я пошел на темную половину!
Док: Почему это?
Магна: Ну и вали!
Гор: А надоели вы мне! Сейчас опять Птаху запрягут. В какую-нибудь художественную стружку салата! Или интеллектуальное разгадывание кроссвордов! (хлопает за кулисами дверью; слышно, как он сильно спотыкается на темной лестнице)
Док: Как бы он там себе ноги не поломал…
Магна (Гору вслед): А ты – нам!
Птаха (встает): Я пойду его поищу. (у кулис): И верну обратно! (уходит; слышно, как он спотыкается трижды подряд)
Док: Чтоб он себе там не только ноги…
Док и Магна продолжительно смотрят Птахе вслед.
Магна (философски): Ай-ай-ай…
Док (скептически): Ой-ой-ой, я бы даже сказал.
Магна оборачивается к нему, пристально и пристрастно.
Магна: Ты это сказал в том смысле, в котором я и поняла?
Док: Я просто сказал, что думал.
Магна: Фу, Киса, какой ты... сальный. Не мог подумать как-нибудь... поизящней? Следи за своими мыслями в присутствии дамы!
Док: Не могу. Это рефлекторно.
Магна: А у меня – инстинктивно.
Марта: Мальчики друг другу понравились. Чуть ли не подружились.
Док и  Магна коротко взглядывают друг на друга.
Док: Еще немного – и подружатся. Только что же в этом хорошего, милая?
Магна (в пространство): Интересно, почему это блондинок обычно считают дурочками?
Док (туда же; одновременно наступая Магне на ногу): Интересно, почему это рыжих обычно считают стервами?
Магна: С-с! Интересно, почему это.. (взглядывает на Марту) Интересно, как будет "стерва", если она – мужчина?
Док: Стервозник, если это ирония на мой счет. Хотя мужской аналог стервы – стервец. Просто я не приемлю лести. А ты думала, так я и растаял от комплиментов? Нет, дорогая, за нарушение табели о рангах бьют канделябрами.
Магна: Как- 
Док: Изощренно-жестоко. (что-то вспомнив, про себя): Стервецы…
Магна: -табель о рангах?
Док: Она самая. Неужели ты да не знала? Слушай и запоминай. Начинающая стерва, едва ступившая на тропу избранного образа жизни, стервопроходец, так сказать, будучи девочкой, называется стервочкой, мальчик же – подстервок. Стерва, далеко не достигшая совершенства, но демонстрирующая значительную изобретательность, имеет право считать себя стервозой, будучи ею, и стервозником, будучи им. К тем же, кто не будучи ими, считает себя…
Магна: -применяется канделябр!
Док: Делаешь успехи. Но только одно- или двухрожковый, в зависимости от недостойности. Трех- и более- рожковый применяется к.. (что-то вспомнив) в общем, применяется. Стерва законченная, завершенная, последняя в своем роде – она стерва и есть. Если только он не стервец.
Марта: Неужели для тебя нет ничего выше этого?
Док: Есть. Если безупречная стерва перестервит самое себя, она сбрасывает оковы пола, ибо внутреннее содержание перегегемонивает внешнюю форму, и становится отныне бесполым Матерым Стервищем!
Док и Магна одновременно подымают головы вверх и долго смотрят куда-то в высоту.
Магна: А вот есть еще люди, которые…
Док: О, это высший пилотаж! Стервятники…
Магна: А как ты догадался, о чем я…
Док: Высший уровень общения. Телепатия.
Магна: Да. И родство душ.
Док: Почему?
Магна: Примета такая есть. Когда двое понимают друг друга без слов, то…
Док: Да.
Магна: А..?
Док: М-м…
Магна: О!..
Док: Нет! И больше ни слова об этом! И на твоем месте я бы извинился перед Мартой за дуру.
Магна: Зачем? Я сама в душе блондинка.
Марта (робко): Я чего-то не понимаю?
Док и Магна поворачиваются к ней с удивлением, словно уже забыв о ее присутствии, переглядываются и с самым серьезным видом сострадательно кивают.
Марта: А..
Док и Магна решительно жмут плечами и категорически трясут головами. Магна ищуще хлопает себя по бедрам.
Магна: Ты куришь?
Док: Нет.
Магна: Ты же за сигаретами спустился.
Док: Это я зуб анестезирую. Никотином. У меня с собой ни одного болеутоляющего.
Магна: А более утоляющего, чем никотин, и нету. Пошли покурим, полюбуемся на звезды, поговорим за зубы... Давно болит?
Док: С утра. А никто и не спросит: что это ты, Киса, весь перекошенный, как от полкило лимонов? А мне, может, от них уже плакать хочется!
Магна: Так он не один?
Док: Когда ты видела, чтоб он был один?! (берется за голову) Как же вы мне уже надоели..
Магна: А уж ты-то мне как надоел... Курить не пойдешь?
Док: Почему? Пойду. Знаешь, Магнолия, есть такая фраза, утешающая во всех печалях: все проходит – 
Магна (радостно): – даже зубы! (гордо): Я помню, я тоже где-то читала.
Собираются уходить.
Марта: Магна, я покурю с тобой!
Магна (на ходу): Ты же не куришь.
Марта: Ну, тогда я покурю с Кисулей – он тоже не курит! Только не бросайте меня одну в этом... двусмысленном месте!
Все трое уходят.
Голос Магны (из-за кулис): Змей, захвати мою шаль.
На сцену возвращается Док и поверхностно роется в вещах на кресле. Он вытаскивает несколько предметов женского туалета, но ни один из них не оказывается шалью. 
Док: Завязочки, тесемочки, бретелечки, штучки, дрючки, тьфу! Это как же надо ненавидеть женщин, чтобы так их одевать! Всё, пусть сама ищет.. (уходит, на ходу крича): Магна!
На сцену возвращается Магна и заново переворачивает перевороченное кресло.
Магна: Марта, можно я возьму твою шаль? Конечно, Магно, бери. Возьми вот еще мою курточку, не сиди на холодном. Ой да не надо, я так... Впрочем, если ты настаиваешь... А дамского "Мора" у тебя случайно нету? (проверяет карманы, с сожалением): Нет, Магно, я же не курю! 
Док (появляясь в дверях, строго): Мародеры обойдутся "Беломором"! 
Голос Марты (из-за кулис): Магна! Кисуля!
Магна: Идем!
Док (пропуская Магну, бесконкретно): А Гор все: полтергейст, полтергейст…
Уходят оба, не печалясь нимало. Док, выходящий последним, гасит свет. Их голоса пропадают за закрывшейся дверью. Темнота. Тишина. За кулисами – приближающийся издалека голос Птахи, пробирающегося наощупь сквозь мрак и бардак.
Голос Птахи: Гор, ты где? О черт! Гор, да где ты? О Боже! Гор, это я. О нет!! Ужас-то  какой... Гор, это  Птаха. От  меня-то  не прячься. Ой-ё!..
Дверь распахивается, в нее шумно вываливается Птаха.
Птаха (поднявшись с четверенек, смущенно): Кхм-кхм. (стремясь сгладить конфуз перед пустотой): "Входит  леди  Макбет  со  свечой."
Пустота не смеется глупым шуткам. Птаха наугад пробирается впотьмах по сцене.
Птаха: Гор, это я. Не бойся, я здесь. А ты где? А то мне страшно. Ох, мать! (сильно спотыкается и поспешно  включает  зажигалку) Ой, мамочки... А где это я? (озирается вокруг, широко светя себе зажигалкой) Ящики какие-то... Кресты  зачем-то... Ой, цветочки! Тю, бумажные... О Боже! (лицо его озаряет некоторая тревога,  он кладет руку на сердце) Ох милый... А не в мертвом  ли  я коридоре?
Мертвая тишина.
Голос (тихий, глухой, идущий как бы со всех сторон сразу): Нет.
Птаха: Уф! (снимает ладонь с сердца, а тревогу – с лица): А  то  я  подумал  было... (лицо его вдруг озаряет мысль гораздо страшнее – он вскидывает руку на сердце): А  не  в  красной  ли  я  спальне? 
Голос: Нет.
Птаха: Уф! (снимает ладонь с сердца)
Голос: Ты  в  гробовой  мастерской..
Птаха: Ох! (хватается за сердце)
Голос: ..в бывшей. Ныне забытой всеми – живыми и мертвыми – и пребывающей в  запустении.
Птаха: Уф! (снимает ладонь с сердца) А то я подумал было... (лицо его искренне озадачивается)  А  кто  здесь?
Гробовая тишина.  
Птаха: Неужели действительно никого? Эй! (светит зажигалкой) Есть кто живой?
Голос: Живых нет. И  давно не бывало.. Но ты – будь как дома!
Сзади с железным лязгом захлопывается дверь. Зажигалка гаснет. 
Птаха: И.. что  мне  теперь  делать?
Голос: Иди  ко  мне. Иди  на  голос. И  помни...
Птаха делает первый шаг во тьме. Его дыхание нервно.
Голос: ...любая жизнедеятельность в этом месте чревата... (Птахин судорожный вздох) падением  мебели. (грохот падающего стула)
Птаха (душевно): Твою  мать!
Голос: Предупреждал. Иди ко мне! Протяни руку и найди крышку гроба... (Птахин вздох сквозь зубы) Гроба под ней нет, зато много других крышек. Пересчитай. Их должно быть  тринадцать...
Птаха: Раз-два-три-четыре-
Голос: ..а  то  мне  самому  лень  вставать.
Птаха: -пять. Что  идет  после  пяти?
Голос: Шесть.
Птаха: -шесть. (пауза) А  после  шести?
Голос: Иди ко мне! Мимо стоящих вдоль стены гробов. Как  говорил  Заратустра, "из стеклянных  гробов  смотрела  на  меня  побежденная  жиз-"
Удивительной чистоты звон хрустального сервиза, падающего на кафель.
Птаха: Ой! Что  это  было?
Голос (изумленно): Не знаю. Отродяся здесь стекла не бывало! Гробы-то тут уж сто лет стоят... (противный скрип и пустотелый стук последовательно падающих ящиков) Стояли.
Птаха: Я  не  хотел.
Голос: Иди  ко  мне! Вы-со-ко  под-ни-мая  но-ги.
В темноте – осторожные шаги и страшный грохот рушащегося железа.
Птаха: Ой-е!.. Я  поднимал.
Голос: Подойди. Протяни  руку  и  возьми  их. Они  твои. 
Птаха (пересохшим голосом): Кто?
Голос: Спички. Зажги  свечу  и  прекрати  разрушение  сего  склепа, моего  последнего  приюта. (а-парте): Я  всегда  знал, что  жизнь  вредоносна, но  даже  представить  себе  не  мог, что-
Птаха чиркает спичкой и зажигает свечу. Вокруг – никого.
Птаха: Голос, а  кто  ты?
Голос (резонно): А  ты  кто?
Птаха: Меня  Птаха  зовут.
Голос: Зачем  же  ты  вкрался  сюда  под  именем  леди  Макбет?
Птаха (краснея голосом): Я  не  вкрадывался. Я  друга  искал  по  всему  дому. (шмыгает носом)  Я  здесь  уже  сутки – и  ни  одного  привидения  не  увидел.
Голос: Я  здесь  уже  126  лет – и  никаких  привидений  не  видал.
Птаха: Ты  думаешь, их  нету?
Голос: А  ты  думаешь, мы  есть?
Птаха: Не  знаю. Голос, а  где  ты?
Голос: А  угадай  с  трех  раз.
Птаха (хихикает, явно довольный): Щас  угадаю..
Голос: Давай-давай…
Птаха оборачивается назад через правое плечо.
Голос: Не  угадал! Первая  попытка.
Птаха оборачивается назад через левое плечо.
Голос: Не  угадал! Вторая  попытка.
Птаха  хочет поднять голову вверх.
Голос: Не  торопись! Подумай  как  следует.
Птаха (хихикает): Щас  подумаю..
Голос: Думай-думай... После третьей – съем. (хихикает подозрительно-плотоядно)  
Птаха в ужасе смотрит вниз.
Голос: Не  то  чтобы, но  почти  что. Считай, угадал!                          
Птаха: Голос... А  как  отсюда  выйти?
Голос (не расслышав): Что?
Птаха: Выйти  отсюда  как?
Голос (с его собственными интонациями): Что-что?
Птаха: Как  выйти-то?
Голос: А-а... А  что  такое "вый-ти"?
Птаха: Голос, не  пугай  меня.
Голос: Не  пугайся  сам.
Птаха: А я и не боюсь совсем. Вон даже зубы не стучат (на всякий случай прислушивается).  Голос, а  чё  те  от  меня  надо?
Голос (просто): Тебя. (изменившимся голосом): И  всю  твою кровь! 
Птаха  невольно  отступает  назад, оглядываясь  по  сторонам, и оступившись, падает – в темноте раздается сдавленный крик, переходящий в отчетливый скрежет зубов и придушенный стон. Всхлипнув, затихает и он. Темнота не сразу, но сереет. Сумеречная подсветка вычерчивает переплетенье черных силуэтов: один – распластанный на полу, другой сверху – раскоряченной  караморой. 
Голос (снизу): У-у… Никакого  уважения  к  мертвым! 
Птаха: Гор! Какое счастье! Тебя-то я и ищу! Ты чего вообще разлегся тут  на  полу?
Гор: Медитировал. (кротко): Встань  с  меня, пожалуйста, если  тебе  не  трудно.
Птаха: Мне  не  трудно.
Гор: Тогда  встань. Вес твоего тела не способствует отрыву от бренной реальности.
Птаха (вежливо): Всегда  рад  с  тебя  встать. Я  тебе  не  слишком  заехал, когда...
Гор (радушно): Да  ну, что  там! Коленом  в  пах, локтем  под  дых, да  башкой  по  зубам.. (пробует рукой челюсть) Всегда  рад  тебе  самортизировать. Ты прошелся по мне взад-вперед раз десять!
Птаха: Не надо! От силы-то раз пять. Может, даже вообще один. Хотя мне лично кажется, что ни разу. И потом, я ведь тебе ничего не поломал.
Гор: Кроме кайфа.
Птаха: Но в чем кайф лежать одному, на полу, в темноте? Расскажи мне – я пойму. (удобно устраивается локтями, изготовившись к долгой беседе) Что за печаль у тебя на сердце?
Гор: Никогда не вел философских дискуссий, сидя на оппоненте сверху. Наверно, это стимулирует аналитическую мысль.
Птаха: Если я встану – ты уйдешь от проблемы. Лежи и колись! Это и называется "психологический прессинг". 
Гор раздраженно отворачивается и упрямо молчит. По всему видно, что говорить он будет, и много. Птаха делает сопереживательное лицо в кубической степени, располагающее к откровенности не меньше, чем дыба или колесо.
Гор: Тесно мне. Душно и скучно. Небо давит, как заколоченная крышка. Все лживо, все предсказуемо, все бездарно. Люди как отштампованные на конвейере, говорят, о чем и не думали, делают, чего не хотели, любят, потому что пора, думают не за себя, а за того парня. Найти бы гаденыша, кто пишет для них все эти удобные мысли и слова – да избить его ногами. Никто не должен думать за другого – как ему одеться, с кем ему водиться, что ему читать, чего не читать, ради чего ему жить. И никто не должен позволять другому думать за себя. Second-head, барахолка вторичных идей – вот что такое их голова. Цепи, оплетшие пустоту – вот что такое их жизнь. Тягость и омерзение. Сбежал бы – да некуда деться. Гонит с места на место, но нигде нет свободы, даже в дороге меня больше не находит покой. Знаешь, сколько я путешествовал раньше! Потом надоело... Ты когда-нибудь видел океан? Значит, ты ничего не видел. Ты когда-нибудь видел Крайний Север? Что же мне тогда тебе сказать?... Скучно и гадко среди людей. Очень скучно. Очень гадко. И некому обьяснить...
Птаха (понимающе): Да-да-да... (вдруг, тревожно): Слушай, это ничего, что я на тебе тут сижу да еще семечки лузгаю? 
Гор: Не, ничего. Отсыпь-ка! (подставляет ладонь) Плохо сплю. Просыпаюсь среди ночи от удушья. Сердце бьется головой о стенки грудной клетки, стремясь раздолбаться к чертовой матери – а они говорят: тахикардия! Меньше надо пить...
Птаха (гневно): Что они понимают!! Пить надо больше!!
Гор: Так пусто и холодно... Внутри – ноющая пустота, снаружи – бредовый мир, полный идиотов.
Птаха: Вот видишь. Какое счастье... Если мир кем-то полон – значит, ты не один!
Гор: Я не один! В моем сердце – червь, в моей голове – призраки, по рукам пляшет черт, а в горле сидит жаба (делает судорожные рвущие движения по и так давно расстегнутому воротнику) – душно мне, душно, тесно и темно, а  ты  заперт  в этом  крысином  углу, на старорежимной  даче  с  дурной  репутацией, в  компании  четырех  идиотов, да  еще  в  такую  мерзопакостную  ночь!
Птаха (понимающе): Да-да-да... Каких четырех  идиотов? 
Гор: Прости, у  меня  что, два  комплекта  четырех  идиотов, с  которыми  я  заперт? Основной  и  дополнительный, на  случай  если  покажется  мало?
Птаха  не  слышит  его, погруженный  в  работу  мозга. На  левой  руке  у  него  отогнуты  три  пальца, на правой – один; он переводит взгляд с одной руки на другую и обратно, между глаз  его  пляшет  электрическая  искра  мысли.
Птаха: Раз-два-три... четыре. Ты  говоришь  о  своих  друзьях.
Гор: Ну и что?
Птаха: Раз-два-три... четыре. Знаешь, ты  не  прав.
Гор: Где я неправ? (пытается заглянуть ему в пальцы)
Птаха: Раз-два-три... (поднимает глаза): Гор, ты  далеко  не  идиот.
Гор (озадаченно): А  я  себя  и  не  считаю.
Птаха (озабоченно): А как же ты тогда считаешь? (утыкается обратно в пальцы – их по-прежнему четыре…)
Гор: Э-э…
Птаха (радостно): А! А-а-а!!! Я  понял! Я  все  понял!!!
Гор: Ты  все  понял?
Птаха: А  что  ж  я, по-твоему, идиот? Конечно, я  все  понял! (ликующе): По-твоему, я – идиот! 
Гор: И  чему  ты  радуешься?
Птаха (задушевно): Тому, что  я  тебя  понимаю. 
Гор: …и даже в подвале не скрыться от понимания!
Птаха (убежденно): Но это же счастье – четверо идиотов!
Гор: Интересная концепция счастья…
Птаха: Счастье, что это четверо идиотов! (радостно): А не восемь! (ликующе): Пьяных крокодилов! (смеется от счастья, закрыв глаза и, очевидно, представляя себе эту картину; вдруг обрывает смех, открывает глаза, с сомнением, очень серьезно): Неудачный пример. Крокодилы, по-моему, все-таки забавнее идиотов…
Гор (со знанием дела): Особенно пьяные.
Птаха (погрузившись в размышления): Зато риск для жизни был бы значительно выше. Ты не мог бы спокойно гулять по собственному дому!
Гор: О да! Крокодилы гоняли бы меня то за догонкой, то за закуской…
Птаха (не выходя из размышлений): Но ты мог бы ходить, например, на ходулях…
Гор: Ты прав, так будет быстрее.
Птаха: ...чтобы они тебя не достали.
Гор: Достали б. Лично я когда пьяный, я кого хочешь…
Птаха: В общем, видишь, как усложнилась бы твоя жизнь? Теперь понял, что на самом деле ты счастлив? Это и есть школа субъективного оптимизма. Вопросы есть?
Гор: Есть. Сколько ты весишь?
Птаха: В сытые времена – 63, а что?
Гор: Какое счастье...
Птаха: Огромное! Пожрать всегда хорошо! 
Гор: ...что не все 64. 
Птаха (проницательно): А я уже встаю.
Гор: Спасибо.
Птаха: А то у меня ноги затекли.
Гор: А у меня печень влипла в позвоночник.
Птаха (значительно): Зато мы вместе. 
Гор: Какое счастье! Какое счастье – оказаться запертым в темноте, в тесноте, но главное, не в обиде, с одним хрупким субъективным оптимистом – у!..
Птаха: Ё-моё!
Гор: ...у-убери локоть из-под ребер – спасибо. Как я уже успел отметить, это большое счастье – иметь другом и собеседником одного хрупкого оптимиста. А не двенадцать. Счастливых орангутангов. На ходулях и без. Риск для жизни был бы значительно ниже. Но вряд ли это было б намного забавней.
Птаха (растрогано): Это правда? Ты, значит, не променял бы меня ни на кого? Даже на двенадцать счастливых орангутангов?!
Гор (содрогаясь): Ни за что!!!
Птаха: Какое счастье…(протягивает руку, помогая встать) Пойдем?
Гор: А куда?
Птаха: Найдем.
Гор: А зачем?
Птаха: Придумаем.
Гор: Пошли куда хочешь, только отстань от меня! 
Птаха (смеясь): Пошли-пошли... Я игру одну знаю – могу научить. Если хочешь, конечно.
Гор: Милый мой! А ты уверен, что я ее не знаю?
Птаха: Тебе видней. В принципе, народ играет потихоньку. Все зависит от того, к каким правилам ты привык. Потому что правила надо всегда оговаривать до...
Гор: Да.
Птаха: Ну, или хотя бы перед... (замолкает, как будто пропадает в темноте)
Гор: Птаха, э! Птаха, постой! Птаха... Где ты?
Тишина…
Магна: Где он? Где Гор?! Кто видел его в последний раз?!
Магна с канделябром вылетает на сцену, за нею едва успевает свет. Док и Марта вздрагивают.
Магна: Наш долг – спасти друга!  Пришла пора подумать о его жизни!
Док и Марта: Он в опасности?!
Магна (веско): Он на неверном пути. Или вы сомневаетесь? Он же деградирует у нас на глазах! Угасает офигенный гений! Закатывается звезда своего времени! Доколе мы будем глядеть на его регресс и терпеть его закидоны?!
Док: Дорогая моя, ты права, как никогда. Он пал в пучину пессимизма, и некому протянуть ему руку помощи и вытащить на поверхность!
Магна: Дорогой мой, я права, как всегда. Он пал во столько пучин разом, что никаких рук не хватит его даже затралить! Есть в нем, конечно, и хорошие стороны... Но в какую сторону он повернулся этими сторонами?!
Марта (неуверенно): Он весь какой-то странный…
Магна (уставляя палец): Устами младенца глаголет истина!
Док: Он эгоистичен и надменен. Он ревнив к успеху. Когда кто-то, кроме него, удачно шутит, он делает скорбное лицо и говорит убитым голосом: "Смешно. Нет, серьезно – очень смешно. Шутка года. Дать Змею "Золотого Клоуна"."
Магна: Он обозвал меня дурой!
Док: Да как он мог?!
Магна: Да я не знаю! Я-то не поняла, что он имел в виду... Но смысл его слов был явно оскорбителен. Слишком они все были умные!!!
Док: Он претенциозен и неискренен. Ох уж мне эти его жесты (показывает руками) – извиняюсь за выражение! Ох уж мне это его выражение (показывает лицом) – извиняюсь за жесты! Звездная болезнь – это такая чума, что просто холера!
Магна: Он сам чума и холера в одном флаконе! 
Док: Де-ка-дент! Лорд, блин, Байрон!
Магна: И ужасный кобель! В хорошем смысле.
Док: В плохом тоже. Ох уж мне эти его... (взглядывает на Марту) ...ох уж мне его эти!
Магна: Мне его эти уже тоже ох!  (взглядывает на Марту) Ты заметил?
Док: Я заметил. 
Магна: Ты заметил!
Док: Я сразу заметил. (пауза, вдруг): Вот где он сейчас?! Вот что они делают?!!
Магна (хищно): Тсс! Вот они…
Гор и Птаха сидят рядом на краю сцены, лицами друг к другу, не двигаясь и не сводя друг с друга глаз. Гор тихо и низко говорит Птахе что-то, тот слушает с интересом, но недоверчиво – их глаза прикованы друг к другу и никто из них не замечает возникшей вокруг тишины. Док и Магна одной рукой затыкают рот другому, а другой закрывают рот Марте. Все прислушиваются.
Гор: …и тогда он сказал: "Подымите мне веки!" И двадцать упырей пытались поднять ему веки, и почти подняли, и уронили, и семерых задавило насмерть. Потому что веки у Вия были свинцовые, до самой земли, и поднять их мог не всякий домкрат. А глаза у него были как уголья, горели, резали и бешено слезились.
Птаха (тихо и проникновенно): Не дави на психику. Играй честно.
Гор: Хома Брут  не утерпел и взглянул на Вия – и такое увидел, что тут же навеки закрылись его глаза. Сами собой. Как он ни сопротивлялся.
Док (зловеще): Вот! Что и требовалось доказать.Они все это время – понимаешь, все это время! – играли в гляделки. Скоты... 
Магна (гневно): Извращенец! Посадил его против света, да еще на психику давит! 
Марта: Гор, что это за бред сумасшедшего? И где это я могла его слышать?
Гор (не шелохнувшись): От меня, наверно. Я же обожаю рассказывать одно и то же по сто раз.
Птаха: Марта, отстань! У нас решающий раунд. Один-один, и он уже нервничает.
Гор: Я спокоен, как мертвый медвежонок в холодной реке.
Марта (становясь между Гором и Птахой): Игра окончена.
Гор: Какого черта?
Марта (расставив руки, тихо и решительно): Окстись, Григорий. Отстань от него.
Гор: Птах, твоя жена меня пугает. Смотри, она сейчас на меня бросится и покусает... Скажи ей!
Док (тихо): "Фас!"
Птаха: Успокойся, Марта. Отстань от него. (кладет руку на плечо Гору, другой трет глаза): Пошли лучше, доскажешь мне ту хохму про хохла.
Гор: Про кого?
Птаха: Ну, которого барышня закусала насмерть. На третью ночь. Подымите мне... что там?
Гор (вставая): Пошли. А где я остановился?
Марта: Никуда ты с ним не пойдешь! А ты!.. А ты!.. (Гор смеется) Из-за таких, как ты!.. Из-за тебя!..  Если Бог есть, он тебя разразит на месте! Чтоб другим неповадно! Чтоб… (Гор хохочет до икоты, согнувшись пополам)
Марта судорожно вдыхает побольше воздуха, но вдруг всхлипывает, не имея сил продолжать; в глазах ее, кажется, блистают слезы. Раздается зловещее железное шипение, будто пришли в движение сами колеса преисподней – это где-то наверху собираются бить часы с маятником. Гор вдруг давится собственным смехом и хватается за горло. На его лице -- беспомощность и  недоумение, в глазах – растерянность и страх. Сделав несколько конвульсивных шагов, он как в последнюю надежду вцепляется в Птаху, но поздно – часы чудовищно скрежечут и бьют в первый раз. Как механическая кукла, у которой кончился завод, с неживыми глазами и ужасом на лице Гор отвесно падает на пол со стуком неодушевленного предмета. Все вскрикивают. По телу Птахи проходит дрожь, глядя на распростертое у ног тело, он рвет воротник и хватает воздух открытым ртом, поднимает изумленный  взгляд в потолок – и меняется в лице… Он оборачивается к Магне и молящим жестом протягивает к ней обе руки, та порывисто протягивает ему руку, но поздно – часы бьют второй раз. Его руки срываются с ее руки словно в пропасть. Птаха, как подкошенный невидимой косой, падает лицом вниз. Док, пытавшийся удержать Магну, хвает ее в охапку и оттаскивает от Птахи легко, как соломинку – ноги ее скребут пол, руки висят плетями, но это не обморок и предвестие далеко не обморока. Магна поднимает на Дока прощальный взгляд, в котором на глазах исчезает жизнь – и с третьим ударом часов сползает по его рукам на пол как потерянная лента, как истаявшая свеча, как песок сквозь пальцы. Док с сожалением смотрит на нее, жмет плечами и начинает корчиться в страшных корчах. С четвертым ударом часов он падает и затихает на полу отмучившейся тушкой, но руки его со скрюченными пальцами еще спазматически сжимаются и разжимаются Напоследок его, бедолагу, еще выгибает дугой и руки его, взметнувшись, хватают Марту за подол платья – и тут же безжизненно падают. Марта визжит, спрятав пальцы в рот и поджимая ноги, – на одной ноте, высоко, пронзительно и страшно. Удар часов обрывает ее и, запрокинув голову, она падает назад, разбросав тонкие руки. Пять лежащих тел. Мертвое безмолвие. Минута молчания.
Птаха (поднимая голову, тревожно): Э! Мы там Марту не убили случайно?
Док (не меняя позы, берет Марту за хрупкое запястье и, подержав, кладет обратно): Не убили. (Птахе, извиняющеся): Случайно. Можем еще попробовать.
Гор (садясь): Так хотел сделать ей приятное – а она в обморок. Женщины такие непредсказуемые...
Магна (иронично): Подымите мне челюсть! "Женщины такие непредсказуемые..."
Гор: Она так мечтала, чтоб меня разразило, не сходя с места... Я правда думал, она обрадуется!
Птаха (мрачно): Угу. Подымите мне Марту...
Втроем осторожно поднимают Марту, как стеклянную.
Гор: И потом, не мог же я просто так пропустить бой безумных бабкиных часов. Бог знает, через сколько лет им взбрело бы забить снова, и сколько раз... К тому же она живая!
Док (приводя ее в чувство): Вот именно. Не извиняйся.
Марта: А! Где я?
Док (успокаивающим голосом): Все в порядке. Ты на даче с привидениями, среди друзей.
Марта: И вы все приви...
Гор: Нет! (неуверенно, с большим сомнением): Мы... друзья.
Все наперегонки роняют головы и начинают образцово терзаться стыдом.
Птаха: Но ты не бойся – привидений здесь никаких нет.
Док: Я думаю, они уже и не появятся.
Магна: Если Гор не постарается.
Гор: Я что, по-вашему, идиот?
Док (сурово): Кто проговорился?
Все смеются, начиная с новообретенной Марты и кончая внезапно помягчевшим и ставшим совершенно неотразимым Гором.
Гор: Смейтесь-смейтесь... Я люблю, когда надо мной смеются. Я терпеть не могу, когда плачут. Где-то я читал, не помню, что человек – единственное живое существо, которому доступен смех. Но я всегда это знал – что человек создан для того, чтобы смеяться. (Марте): Я рассказывал, что учился в цирковом училище на клоуна?
Марта смеется.
Гор (смеясь): Правда-правда! Общеизвестный факт моей биографии. А потом случайно попал в театр.
Марта (с удивлением и интересом): Тебе повезло?
Гор: Нет, повезло цирку.
Птаха (догадываясь): А попал театр?
Гор: А я – просто переквалифицировался.
Магна (задумчиво): Это многое обьясняет...
Птаха: Да-да-да. Я где-то читал, что депрессия – профессиональная болезнь клоунов и комедиографов.
Гор: А легкомыслию и субъективному оптимизму учат на философском факультете университета?
Птаха: Нет, за легкомыслие и субъективный оптимизм оттуда выгоняют со второго курса. Так что чему там учат, я, в сущности, и не знаю.
Гор: Какое счастье!
Птаха: Я тоже так думаю.
Док (вдруг): Я могу рассказать басню с моралью. 
Все: Расскажи, расскажи!
Док молчит – то ли интригует аудиторию, то ли забыл, как начинается.
Магна (наконец): И в чем басня?
Док (начинает): Басня… – я предупредил, что басня с моралью? – 
Все: Да!!!
Док: Басня в морали. (задумывается сам)
Гор (подытоживая): Ну что ж, мораль ясна...
Док: Достопримечательностью Кащенки...
Гор: – кроме некоторых потенциальных пациентов – 
Док: ...и некоторых перспективных практикантов, являются также бесподобно-дивные бегонии. Ясными теплыми осенними днями половина Москвы, прикинувшись душевнобольными...
Гор: – или не прикидываясь – 
Док: ...или родственниками душевнобольных, проникает на территорию клиники с преступною целью воровать бегонии, выкопанные для пересадки. И воруют. (продолжительная пауза)
Марта (заинтересованно): И..?
Док: И нет бегоний.
Марта (после робкой паузы): И..?
Док (раздраженно): И всё!
Птаха: А в чем мораль?
Док (удивленно, поднимая честные голубые глаза): А не воруй!
Птаха потупляет глаза в пол. Магна злорадно смеется. 
Гор: Кисуля... Обещай больше не искать себя в жанре басни. Пожалей Эзопа. Если публику не жаль.
Магна (немедленно): А давайте рассказывать басни!
Гор: Нет! Устал от басен. Чаю хочу. (ожидающе смотрит на Магну)
Магна: Прислугу отменили в семнадцатом году.
Змей-Кисуля подтверждает этот исторический факт киванием головы.
Птаха (с готовностью вставая): А давайте я!.. Ой! (встает, умудрившись зацепиться за ровное место) ...давайте я отнесу ваши грязные чашки (Магна недоверчиво протягивает ему для пробы кружку) ...схожу поставлю чайник (берет кружку и, уже взяв, непостижимым образом роняет из обеих рук, причем себе на ногу) ...и ай, твою мать! принесу всем чая. Да?
Все (на редкость единодушно): Нет!!!
Магна: Мне моя чашка дорога как память... На ней "Сочи" написано.
Док: А мне дорог чайник. Он денег стоит.
Гор: А мне дорог Птаха. Я его люблю. (Птахе): Живи пока. (всем): Я сам пойду! (действительно уходит)
Магна (ни с того ни с сего, как бы продолжая прерванный разговор): Да... По такой погоде прямо не знаешь, что одеть! Есть у меня, конечно, короткое красное платье – но у него только два недостатка. Во-первых, оно короткое. Во-вторых, оно красное.
Птаха: Стесняюсь спросить, а почему мне никто-
Магна: Тс! (громко): Чего? (прислушивается) Меня звал Гор?
Все переглядываются и жмут плечами.
Магна (орет): Гор!!! Чего??? (вставая): Пойду узнаю, что ему нужно. (неохотно уходит) Я скоро вернусь!
Птаха: Есть у Магны только один недостаток, но серьезный. 
Марта: Какой?
Док: Она – Магна.
Из-за кулис выходит недружелюбный Гор с жестяным чайником и идет через сцену.
Док: Магна где?
Гор: Мне откуда знать?
Марта: Она к тебе пошла. Ты ее звал.
Гор: Я?! Магну?! Да что я – перепил?
Птаха (на всякий случай): Мы все слышали.
Гор: Значит, вы все больные и слышите голоса! Подумаешь, ушла и не вернулась! (хочет уйти с чайником, но вдруг останавливается) Подождите... То есть, она ушла неизвестно куда? После того, как ее позвал неизвестно кто? И вы ее отпустили?!!
Все встают во внезапном волнении.
Док (жестом приглашая всех сесть обратно): Был у меня один знакомый, который из всех гораздых на выдумки был гораздо гораздее самых гораздых... Да и сейчас есть. (смотрит на Гора, не скрывая скепсиса)
Гор: Месье, мамзели и мадамы! В свете непонятных вещей, происходящих в последнее время в нашем доме, не станемте препираться по пустякам. Скажите лучше... (ставит чайник, мешающий думать) Вы будете смеяться, но не кажется ли кому-нибудь, что нас стало как-то слишком много?
Птаха (с пробуждающейся тревогой): Кого?
Гор: Всех... Если выключить свет – не окажется ли среди нас лишняя пара глаз?
Птаха: Гор, намекай конкретней! Если ты хочешь сказать, что на самом деле нас не пятеро, а шестеро, и... (оглядывается назад) и кто-то посторонний притворяется кем-то из нас, то... (оглядывается назад) то лучше не говори!  
Док: Алло, это здесь отборочный тур конкурса параноиков? Вы просто мнительны, трусливы и ненадежны! Только на двух человек тут и можно положиться!
Гор: На меня и еще раз на меня?
Док (одарив его взглядом): Почти что...
Марта (загадочно): Я одна знаю тайну исчезновения Магны. Она на кухне – ищет чайник и матерится! Думает, его похитил таинственный незнакомец без лица, передвигающийся по лестницам, на которых вдруг гаснет свет. Вот его приметы: у него нет примет, его никто никогда не видел, а тот, кто видел, уже не расскажет о том никому. Он крадется где-то впереди, едва видный в сумерках, на двух лапах, оставляющих чужие следы, идущие в разные стороны, и подражает голосам, хотя говорит утробой, и видеть его можно только со спины... И подходит он всегда сзади!!! (все вздрагивают) и выследить его можно только в зеркальце, если, глядя в него неотрывно, встать спиной и идти назад... назад... назад... Надо сказать ей, где чайник, пока она не пошла его искать! (убегает, смеясь)
Док (глядя ей вслед): На трех... (одаривает взглядом еще и Птаху)
Птаха (стыдясь): Хм. Что-то я как-то зачем-то задумался…
Гор (уверенно): Это не к добру!
Душераздирающий Мартин крик. Все бросаются за кулисы, но Марта сама выбегает на сцену, бледная, дрожащая и потерявшая дар речи.
Все: Марта!
Птаха: Что с тобой?!
Док: Что с Вами?
Гор (по делу): Что случилось?
Марта показывает назад, кладя руку на сердце. Ее всю трясет. Она не в силах сказать ни слова, только показывает руками огромные страшные глаза и козу рогатую. Ее никто не понимает. Она плачет.
Марта (сквозь слезы): Шевелит!
Док: Магна?
Марта: Рыжий!
Гор: Магна сменила пол?
Марта: Не пол! Стена! Около выключателя! За руку – хвать!
Все: Кто?!
Марта (стуча зубами): Таракан!!!
Все смеются облегченно, а Гор – восторженно, даже подвывая.
Птаха (нежно): Успокойся, Марта...
Гор: Боже, Марта, как Вы меня веселите! Будьте моей подругой! А я Вас буду пугать. Я всегда мечтал о такой девушке, как Вы! Посмотрите… 
Протягивает ей коробочку. Марта открывает ее – оттуда выпрыгивает паук на пружинке. Марта с визгом роняет коробочку. Гор потешается до упаду. Док отводит Марту подальше от него и молча передает ее в обьятья Птахе.
Док (ставя диагноз, а не обращаясь к обществу): Неврастеники и извращенцы! К счастью, есть между нами человек, чей ум трезв, а память тверда. Он один способен поставить этот сумасшедший мир с головы на ноги – и он это сделает. 
Птаха (порывисто и пылко): Кто же это?!
Док (скромно): Это я. (отбывает со сцены бодрым маршем, гремя чайником) Нет, а кто еще это мог бы быть?
Птаха (Марте, вытирая ей лицо): Что у тебя с глазами?
Марта (растроганно): У меня с глазами?.. У меня с глазами макияж.
Гор (за спиной Птахи, беззвучно, одними губами): Марта!..
Марта взглядывает на него из-за Птахиного плеча. Гор немедленно лезет рукой в штаны и долго там чего-то ищет. Марта глядит с откровенным страхом, ожидая самого худшего.
Гор (радостно): О! (вытаскивает за хвост дохлую мышь)
Измученная Марта визжит от омерзения, махая руками и от неожиданности даже забыв спрятать лицо у Птахи на груди.
Птаха (оборачиваясь): Гор! (укоризненно): Гор... Пойми, я не осуждаю тебя, что ты носишь в кармане дохлую мышь. Я вообще человек широких взглядов! Мне ли не знать, насколько дохлая мышь полезна в хозяйстве и может пригодиться в любой непредвиденной ситуации. Но, пожалуйста, не показывай своих дохлых мышей моей любимой девушке! Она, представь себе, их боится...
Гор (изумленно): Дохлая мышь? Где?! (с удивленьем раскрывает ладонь и переворачивает руку – из руки выпадает яркий блестящий шарик на резинке) Хочешь? (шарик упруго прыгает под рукою Гора, сверкая и переливаясь) Забирай!
Марта: Нет!! Не бери у него ничего! А Вы..! Знаете, кто Вы такой?!
Гор (радостно): Ну?
Марта: Вы…
Гор: Да!
Марта: Вы…
Гор: Кто?
Марта: Вы – педр… Вы – перд… Вы – пред… Вы – престидижитатор!
Птаха (укоризненно): Марта... А хотя бы и так – мы же все-таки у него в гостях!
 Гор: Приложила-таки! И по делу…
Марта (добивая Гора): И клоун к тому же! (Птахе): И ты такой же!
Птаха: Я…
Док (входя, взволнованно): Ее нигде нет! (Гору): Как ты думаешь, кто мог закрыть дверь на третий этаж?.. с черной лестницы?.. 
Гор: Никто. (неуверенно) Может, сама захлопнулась…
Док: …и самозаперлась?
Голос Магны (очень издалека): Марта!
Все радостно вскидываются на голос.
Марта: Это она! Зовет снизу! (громко): Иду! (быстро убегает)
Гор (ей вслед): Ты не туда..! Она звала справа! (показывает за правую кулису)
Док (уверенно): Нет! Она звала слева! (показывает за левую кулису)
Птаха: Она…
Док (ему, быстро): Будь здесь и никуда не ходи!
Гор: Мы идем искать, а ты жди ее тут.
Птаха: А почему...
Док: Мы скоро вернемся.
Гор: Ну, Магна..!
Птаха остается один на сцене. Освещенный прямоугольник двери позади него гаснет; Птаха, будто услышав что-то, вдруг оборачивается и с радостью щурится в темный проем.
Птаха: Магна? Выходи, не прячься. А зачем ты..? Вернись! Не ходи наверх – туда не надо... Магна! Не ходи туда!! (бросается за ней. Свет гаснет, будто только того и ждал. В темноте слышны торопливые Птахины шаги  вверх по лестнице…
В темноте раздается скрип тяжелой, с трудом открываемой двери. Из-за кулисы на сцену падает удлиненный прямоугольник электрического света, в нем – гротескный силует человека. Он бьет рукой кого-то невидимого. На сцену выходит Птаха, нахлопывая рукой выключатель.
Птаха: А света здесь нету? Магна... Я же тебя видел! Это же была ты! Выходи, не пугай нас. Это уже не смешно. Там внизу тебя все ищут... Я один заметил, как ты крадешься по черной лестнице наверх. Я узнал твои волосы и платье... Ну и домик же у вас. Как не страшно жить в таком огромном... Как один в лесу, честное слово! И вот если я сейчас, например, поломаю свою ногу о вашу мебель – то ведь никто не услышит, хоть изорись! Вот смотри: ААА!!!!! Кто-нибудь!!! (подождав; другим голосом): Вот видишь? Хотя с другой стороны, если я тут что-нибудь разобью или поломаю – а я, скорее всего, это сделаю – то об этом никто никогда не узнает. Только совесть заест, но это не страшно... А третий этаж вообще какой-то странный. Можно подумать, здесь сто лет никто не подметал... Можно подумать, здесь вообще никто не живет... Можно подумать, никто никогда сюда даже не поднимается... Можно подумать... Можно и подумать. (заинтригованный интересной возможностью, задумывается) Уж не для того ли вход с парадной лестницы и заперт цепью с висячим замком? и надписью: "Не входить. Опасно для жизни"? (встревоженно): Магна! А что ты делаешь одна в этом странном месте?
Безуспешно щелкает зажигалкой, высекающей какие-то деморализованные искры без надежды когда-либо возгореться в пламя – да это и ни к чему. Сцена вполне себе даже освещена двумя квадратами света, падающими из-за обеих кулис: из отворенной двери падает электрический свет, из незашторенного окна – лунный… Кресла в глубине стоят, закрытые белой тканью и как бы изменившие силует. Птаха хлопает себя, идиота, по лбу – только мало – сует зажигалку обратно и достает электрический фонарик – не то, чтобы слабосильный, но как-то пессимистически смотрящий на вещи. Водя фонариком в любом направлении, кроме высвечивающего что-либо определенное, уходит вглубь сцены, на ходу комментируя происходящее.
Птаха (освещая покрытые белым кресла): Ой, все зачехлено... (любопытствуя, поднимает ткань и тут же роняет): Ой, и правильно! А сколько тут пыли... (чихает) А пахнет почему-то духами! Это не Магнины духи... Тонкие, загадочные, как будто шлейф их тянется вглубь ушедших лет... запах невозвратимого... (чихает) Но у меня и на них аллергия. Ой, кровать! (кладет фонарик на пол, оставив его светить в лицо зрителям, и довольный, падает куда-то; под ним скрипят пружины) Бархатная обивка... Какой красивый красный цвет! Ярче, чем кровь... (продолжительно, с удовольствием скрипит пружинами) Офигенная  постель... Лечь и не встать! Мягкая, как вскопанная земля... Проваливаешься в эти пуховые перины, как в обьятья... как в обьятья... чего? Забыл. Как дурманяще пахнет духами... А какое интересное изголовье! (скрипят пружины) Массивное, резное... офигеть! Только зачем же оно сделано в виде надгробия?... Ой, мама моя! (вскакивает под голодный лязг пружин) Царица Небесная... А это что?! (наощупь поднимает фонарик и направляет его луч на… его луч на…
На высоте человеческого роста висит картина в богатой лепной раме. Это портрет женщины в полный рост, с рыжими, причудливо убранными волосами, в удивительном красном платье, в котором можно позировать художнику, но никак не ходить. И лицо, и платье, и шарф на голове – все говорит о тридцатых годах прошлого столетия. Птаха зачарованно водит фонариком по картине, улыбаясь, дурачок… 
Птаха: Какая! Какая красавица… (тянется к портрету) Странно, на картине совсем нет пыли. (проводит рукой) Может, кто-то вытирает?  (отступает на шаг, любуясь): Как живая... Кожа светится... Глаза блестят... Только зачем же они красные? Я понимаю, общий колорит, и все такое, но ведь это портит ее красоту! У нее и так нос слишком мал, если присмотреться. А зубы слишком велики. Особенно вот эти два, по бокам. В остальном ее лицо безупречно. Только холодное какое-то… (отступает) неживое... (отступает) и нечеловеческое... (фонарик вдруг тускнеет и гаснет) О Боже мой! Я только сейчас заметил... Какая офигенная Луна! (забыв про картину, приближается к левой кулисе, из-за которой падает лунный свет) Огромная, словно заглядывающая одним глазом в окно... Почему она мутно-розовая, словно в белом молоке растворяется капля красного вина? Что она хочет сказать мне?... А!!
Справа захлопывается дверь – становится темно. Птаха пробирается к двери в неверном лунном свете. 
Голос Птахи (из-за правой кулисы): Это дверь захлопнулась от сквозняка. (дергает дверь) Тяжелая, зараза, сразу не откроешь. (дергает дверь) Она не могла закрыться – в ней нет замка! (яростно трясет дверь; вдруг перестает) Меня заперли? Кто это сделал?...
Лунный квадрат на полу бледнеет и пропадает.  
Голос Птахи (в полной темноте): Зачем?...
Вспыхивает верхний свет! Его зажигает Гор, нежданным гостем стоящий в дверях. Магна, Док и Марта, застигнутые непонятно за чем, но явно тайным, реагируют мгновенно – бросив что-то, они прыскают во все стороны и дружно бухаются в кресло, то есть, Марта – в кресло, а Док и Магна – на подлокотники. Все трое скоординированно вытягивают ноги, достают семечки и начинают глумливо плеваться, то есть, Док и Магна – глумливо, а  Марта – старательно, то и дело давясь. Гор подходит в зловещем молчании, немного подворачивая ногу. Пожиратели семечек с интересом смотрят мимо, в оплевываемую пустоту, не забывая, однако, краем глаза следить и за никому не интересным Гором.
Магна: Тьфу!
Док: Тьфу!
Марта (тонко, как котенок): Тьфу...
Гор: А что это вы все на меня так смотрите? Человек лез на лестницу – подвернул себе ногу. Смешно, но бывает… (вдруг, неожиданно): А ну колитесь, где он?!
Док и Магна: Кто – он? (глядят на Гора с изумлением, соревнуясь друг с другом в его немерянности)
Марта: А он… А! (подпрыгивает)
Магна и Док, сидящие по обе стороны от Марты с дружелюбными лицами, вздрагивают от испуга и озабоченно оборачиваются к  ней.
Гор: И хватит мне щипать Марту!
Марта: Действительно...
Гор: Я сам ее защипаю, если захочу! 
Марта (торопливо): Нет уж, пусть лучше они...
Гор: Свидетелем странной истории стал я, восшедши на верхний этаж. Давеча мне показалось, будто я слышу голос Птахи, доносящийся словно из бочки и призывающий кого-нибудь. Не слишком доверяясь духу дружелюбия, полновластно царящем в нашем гостеприимном доме, я пошел проверить свои предположения... Вы следите за нитью моего повествования?
Док и Магна настороженно кивают. Они ждут развития сюжета… 
Гор: Это хорошо, потому что сам я ее давно потерял... А! Как хозяин дома я, конечно, знаю, что в красной спальне нет ничего, кроме зачехленной дачной рухляди, тщательно культивируемой пыли, приукрашенного портрета Магны, который я сунул туда с глаз долой, да зловещей легенды, которая все никак не хочет складываться вокруг этой чертовой спальни! Но то, что я там увидел...
Док и Магна (в один голос): Что?
Гор (жмет плечами): Ничего... Все как обычно.
Магна (ошарашенно): А где Птаха?
Гор: Не знаю. Отперев дверь, запертую снаружи на швабру, я обнаружил пустую комнату... (Док и Магна меняются в лице) ...и открытое в ночь окно. (Магна и Док вскакивают, как подброшенные) Вот я и спрашиваю себя... где он? (Магна и Док бросаются вон со сцены)
Марта (вскакивая тоже): Ах!
Гор преграждает ей путь, не сводя с Марты неотступного, горящего темным огнем взора. Он приближается к ней – она отступает от него.
Гор: Не пугайтесь. (Марта бледнеет) Я один знаю, где он. (Марта поднимает глаза, собираясь падать в обморок) Как Вы думаете, кто я?
Марта (с трудом справляясь со срывающимся голосом): Вы чудо... Вы чудо... Вы чудовище!!! 
Гор (оскорбленно): Чудовище? И только-то?!
Марта: И чудрило к тому же! Я Вас презираю.
Гор (прожигая взглядом дырки): Барышня-барышня, а почему это Вы так несказанно бледны?
Марта (запахиваясь в шаль): Да так! Астения... Анемия... Авитаминоз... 
Гор: А... А я подумал: Вы меня боитесь. А Вы не бойтесь. Идите ко мне... 
Марта: Вот пока Вы этого не сказали – я и не боялась. А теперь ни за что не подойду!
Гор: Значит, я на одной ноге должен гоняться за Вами по всему дому?
Марта: А Вы не гоняйтесь. Вы сядьте где-нибудь, зафиксировав голеностоп в неподвижности. Где-нибудь подальше от меня!
Гор (притиснув Марту к спинке кресла): Барышня-барышня, а почему это у Вас голова идет кругом?
Марта: Кофе перепила... Не выспалась... Ничего не ела весь день...
Гор: Барышня-барышня, а почему это так томен Ваш взгляд?
Марта: А надоело мне все... Устала я... Домой хочу...
Гор: Барышня-барышня, а почему это вздрагивают Ваши нежные губы?
Марта: Сдерживаюсь, чтобы не высказать Вам, кто Вы такой!
Гор: Барышня-барышня, а почему это Вы ко мне так жестоки?
Марта: Потому что Вы словно пришли из дурного сна! Если б не Вы!... Мне говорили, что Вы ужасный человек, но чтобы...
Гор: Вы мне льстите, барышня. Я ужасен, но я не человек...
Марта: Кто же Вы?
Гор: Я – дьявол. Воплотившийся в это тело ради Ваших прекрасных глаз...
Марта: Пф!
Гор: Проверьте сами...
Марта: Проверить что?
Гор: О мой ангел! (взяв ее за предплечье, разворачивает кресло и бросает в него Марту) Просто нечто, в корне отсутствующее у Вас... (встав на колено, кротко): Хотите посмотреть рога? (наклоняет голову)
Марта, сжавшись в кресле, неохотно протягивает руку и проводит пальцами по его голове. На ее лице отражается ужас. Под платком явно прощупываются два небольших рожка…
Гор: Хвост показывать не буду, ибо он растет из места, во всех отношениях неподходящего для демонстрации дамам. По правде сказать, его у меня и нет. Отвалился, когда мне было два месяца, и мама до сих пор хранит его где-то в банке из-под огурцов. Зато могу показать копыта!
Распрямившись, с грохотом обрушивает тяжеловооруженную ногу на подлокотник. Марта коротко взвизгивает, подпрыгнув и снова упав. Гор наклоняется к ней лицом к лицу, почти касаясь.
Гор (страстным шепотом): Марта... Вообще-то я не люблю тургеневских девушек... Но еще больше не люблю тургеневских девушек, стоящих на пути паровоза. Уходите – или из Наташи Ростовой превратитесь в Анну Каренину...
Марта (с перехваченным дыханием): Это Толстой...
Птаха (входя): Гор, ты где? (увидев их): Гор, ты что?
Марта, извернувшись в кресле, от души залепляет Гору по морде и, выскользнув, убегает. Птаха бросается за ней.
Марта (гневно): Не ходи за мной! Сперва определись с приоритетами! 
Птаха (ошарашенно): С чем-с чем? (растерянно глядит на Гора)
Гор (скромно): Я простой невинный лимитчик и не искушен в подобных вещах. (подумав) Я и слов-то таких не знаю... 
Птаха: Марта!
Марта: Не ходи за мной, я сказала! (порывисто покидает сцену)
Птаха выбегает за ней. Гор смотрит им вслед и в одиночестве уходит на подиум. Там со вздохом садится на краю, свесив ноги, и философски достает семечки. Некоторое время он праздно плюется кожурой. Из-за кулисы выходит Птаха, держась за щеку, и идет к нему. Гор, не оборачиваясь, двигается, освобождая место рядом. Птаха молча садится.
Гор: Она же тебе сказала: не ходи! Хочешь семечек?
Птаха: Хочу. (подставляет ладонь) Куда это она пошла в таком гневе?
Гор: Она избрала разумный путь. По этому коридору она попадет в кухню, а там на Кисулю, а он принципиально лечит всех валерьянкой. От всего. Иногда угадывает... Хорошо на крыше?
Птаха: Зашибись на крыше! Луна... Луна как бабочка, с крыльями, раскрашенными китайскими девушками. Луна – как пергаментный цветок в волосах египетской принцессы! Луна – как хрустальный шар чародейки, в котором тебе улыбается ночь и все ее обманы... Но почему ты под страхом смерти запретил заходить в красную спальню? Там так мило...
Гор: Потому что я зря никого не пугаю. Там существует реальная угроза. Там пол в середине проваливается. Портрет дамы в красном видел?
Птаха (восхищенно): Видел! (с сожалением): Только она вампир...
Гор: Как ты думаешь, зачем портрет висит над кроватью?
Птаха (убежденно): Она выходит из него по ночам!
Гор: ...и трещину в стене закрывает. Уберешь портрет – упадет стена. Попрыгаешь в центре зала – провалишься сюда. Старый дом...
Птаха: И это все?
Гор: А тебе мало, что дом аварийный?!
Птаха (смеясь): Нет, мне в самый раз. А вот Марте уже слишком. Гор, ради всего святого, не пугай ее бесовщиной! Она же верующая и верит во все что попало. Кстати, покажи рога... Ого! 
Гор: А-
Птаха: А, и еще: не подкатывайся к моей девушке.
Гор: А-автоматика. А-
Птаха: Хотя делаешь ты это хорошо!
Гор: А-абширный практикум. А-
Птаха: Что?
Гор: А к кому же тогда мне подкатываться?
Птаха (тоном собственника и склочника): К кому хочешь – только не к ней! Кругом – куча народа... (обводит рукой пустую сцену)
Гор внимательно оглядывает пустое пространство и останавливается  на Птахе.
Гор (начиная издалека): Я просто не знаю, с чего начать! 
Птаха: Да ну?
Гор: Как продолжить... 
Птаха: Понимаю...
Гор: И чем закончить.
Птаха (плюясь семечками): Ничем не могу помочь.
Гор: Ну... С целью заполнить неловкую паузу я могу-
Птаха (твердо): Не надо. 
Гор: В духе дружбы и сотрудничества-
Птаха (категорично): Забудь!
Гор: Как показывает опыт поколений-
Птаха (проницательно): И не мечтай...
Гор мрачнеет. Ну, может, он думал, что он вдохновенный оратор. Все мы что-нибудь думаем о себе... 
Гор (просто): Просто так могу показать паспорт. Уж очень смешно меня на него сняли!
Птаха: Покажи! Обожаю смотреть паспорта. (раскрывает паспорт Гора и прыскает со смеху): Где-где ты родился? (прыскает еще раз): Как-как тебя зовут?
Гор: Теперь покажи свой! (открывает Птахин паспорт и начинает хохотать)
Птаха (осведомляясь): Настолько не совершенно?
Гор (давя смех всем телом): Да нет, просто не похож...
Птаха: А я нигде не похож на себя. Но здесь я не похож на себя в более выгодном ракурсе!
Гор: Ты не обижайся, что я смеюсь...
Птаха: Да ничего. Фотограф тоже смеялся.
Гор: А подари фотографию. Только не эту, а где ты... (не выдержав, смеется) ...не в анфас! Есть такая?
Птаха (задумавшись глубоко): Есть в полуанфас. 
Гор: В три четверти?
Птаха: Почти. То есть, в анфас, но фотография оборвана наполовину. Порвала моя бывшая девушка, когда мы поссорились. Поэтому я не люблю дарить фотографии.
Гор: Тогда махнемся обложками?
Птаха: Давай! Ой, нет... мы не можем. Они же у нас одинаковые.
Гор: Где?! Они у нас разные! Одна – моя, другая – твоя. Куда уж разнее?
Птаха: У меня – с муаровыми разводами. О! 
Гор: А у меня – с золотыми уголочками. А? 
Птаха: У меня – поцарапанная сильно и клеенная скотчем. Всюду терял.
Гор: А у меня – сложенная по-по-лам (старательно складывает паспорт указанным образом) и вчет-ве-ро. Уф! Полгода загибал – а все для того, чтобы нравиться родной милиции.
Птаха (возбужденно): Махаемся на счет "раз!"
Протягивают друг другу обложки. Гор  немного задерживает свою в руке.
Гор: Я понимаю, что мы знакомы слишком мало... и знаем друг друга не настолько, чтобы позволять такие вещи... но можно я буду называть тебя... Если нельзя – то я не обижусь!
Птаха: Как?
Гор: На "Вы" и по имени-отчеству.
Птаха: Зачем?
Гор (серьезно): Затем, что я тебя не только люблю, но и уважаю.
Птаха: Даже не знаю... Надо подумать... Какой Вы торопливый, Григорий Иванович!
Гор: Какой Вы великодушный и щедрый, Пал Лексеич! Вы вообще офигенный, и список Ваших добродетелей волочится по земле!
Птаха (недоверчиво): Да? Ну, если Вы так говорите...
Гор: Да! Вы мне не верите, потому что его венчает скромность!
Птаха: Действительно, я ж на нее постоянно наступаю... (задумывается)
Гор: Я уважаю Вас. Я восхищаюсь Вами. Я Вас жалею. Но я не решаюсь спросить Вас о главном. И все же... В чем Вы видите смысл  жизни?
Птаха: Я хочу... (взволновавшись и даже привстав) ...я хочу... (показывает примерные размеры искомого) ...я хочу... (показывает общее направление предполагаемого местонахождения) ...в общем, мне надо!
Гор (в восторге): Я так и знал! Вы такой... Вы такой... В общем, Вы не такой! Вы более... Вы менее... Короче, Вы наоборот! И вот я гляжу на Вас и не могу понять: как это вообще было такое время, когда Вас не было рядом? И я не могу представить, как это будет, когда Вас снова не будет со мною. И по этому поводу у меня есть спорная концепция с алогически вытекающим из нее предложением…
Птаха (встает, ледяным голосом): Так... Я знал, что этим кончится.
Гор (вставая): Я же ничего…
Птаха: Уже две недели как знал! (опускается на пол на четвереньки) Вот она и оторвалась! (начинает близоруко хлопать ладонью по полу вокруг себя)
Гор опускается на пол тоже и бестолково шарит рукой.
Птаха (нахлопав первым): Хотите пуговицу? На память.
Гор: Хочу.
Птаха: Нате. А у Вас булавки нету? Заколоть брюки.
Гор (сокрушенно): Нет…
Птаха: А других брюк? С неоторванной пуговицей.
Гор: Есть! Принести Вам?
Птаха (смущенно): Кхм! Я не одет, чтобы раздеваться…
Гор (тихо): Я Вам дам свежего белья. То есть, Вы сами возьмете, что Вам нужно, и переоденетесь во что захотите. Пойдемте ко мне наверх.
Птаха: Пойдемте. И простите меня за пуговицу. Это я не нарочно.
Гор: Я знаю.
Птаха: И даже не специально.
Гор: Я знаю.
Птаха: Это она сама.
Гор: Да знаю я!
Птаха: Так что Вы хотели мне сказать? 
Гор: Я только хотел сказать Вам…
Словно по условной фразе, за их спинами немедленно материализуются Марта, Док и Магна – кстати как квартет Апокалипсиса, то есть как нельзя более. На лицах их – неподдельное дружелюбие, в руках Змея – канделябр.
Док (с трогательной заботой): Вам не страшно одним в темноте?
Марта (констатируя факт): Не определился…
Магна (светски): А что вы здесь делаете, господа?
Птаха: А что вы здесь делаете?! Огромный дом! Вон сколько места – и подвал, и чердак, и черная лестница, и мертвый коридор – да даже красная спальня, наконец – нет! Всем надо собраться именно там, где я сейчас разговариваю! (уходит в раздражении. По дороге он натыкается на кресло, спотыкается о ступеньку лестницы и  не сразу попадает в дверь – захлопывает ее за собой очень эмоционально, попав этим в самую точку и себе по пальцам) 
Гор: Все мне загадочно в этом человеке. И прежде всего – почему (озаряет лицо изумлением на грани оргазма) – ну почему он не носит очки?!!
Магна: Больше вопросов к судьбе у тебя нету?
Гор: Есть. Объясните мне внятно, какого черта вы все здесь сгруппировались?! Я понимаю, что уроженцы абортария – национальность распространенная, но почему же именно вокруг меня их плотность на квадратный метр должна зашкаливать за предел невозможного?! (покидает сцену)
Док (глядя вслед): Магна, скажи мне, куда мы идем?
Магна (глядя вслед): Сказала бы я. Да не при дамах.
Док: И что нам теперь делать?
Магна (все обдумав, решительно): Давай повесим Птаху.
Док (отшатываясь): За что?!
Магна (конструктивно): За ноги. За шею – это как-то традиционно. А он у нас, я вижу,  любит все необычное…
Марта: Не надо его вешать!
Магна: Для его же блага. Под действием силы тяготения мозговая масса стечет обратно в его голову. Из того места, куда она стекла за последние сутки.
Док: Магна, не злобничай. В конце концов, для тебя ничего не изменилось…
Магна: Изменилось! Ты меня устраивал больше. Мы с тобой так похожи…
Док: Я заметил.
Магна: Ты – это я в брюках, а я – это ты в юбке! Мы с тобой всегда вместе, всегда рядом и всегда заодно. К несчастью…
Док: Я понимаю.
Магна: Ты такой отзывчивый и душевный... Кисуль, ну давай хотя бы изобьем его от души! За все плохое, что он нам сделал за последние 24 часа. Сначала я его буду держать – а ты бить, потом ты его будешь держать – а я бить, а потом мы будем бить его вдвоем – держать-то его уже будет не нужно...
Док: Магнолия! Если бы ты не была леди – я сказал бы, что ты не джентельмен. Как вообще можно бить человека?
Магна (охотно): Веером и ногами. И…
Док: Без экстремизма! И вообще, экие у тебя эк-зис-тен-ци-альные (рисует в воздухе нечто, вызывающее у него, очевидно, какую-то очень личную ассоциацию со словом "эк-зис-тен-ци-ализм") эротические фантазии! 
Гор, вошедший на этих словах, делает ушки домиком.
Марта: Не надо его бить.
Док: Да шутит она…
Магна: Где Птаха?
Гор: Наверху, разоряет мой гардероб! Выгнал меня из комнаты под предлогом "не смотри", нагло поправ мои гражданские права, и…
Магна: Поперев, я бы даже сказала!
Док (предостерегающе): Он не вернет.
Гор: Я знаю.
Док: Кстати… Идя из кухни по темному коридору, я заметил около стены чьи-то глаза.
Магна: Какие еше глаза?
Док: Маленькие и красные. (припоминая): Немигающие.
Марта: Но ты ведь убежал?
Док: Я остановился посмотреть. Самое неприятное в красных глазах было то, что они находились на высоте человеческого роста.
Марта: Но ты ведь позвал на помощь?
Док: Я молча подошел ближе.
Гор: И..?
Док: Гор! Сколько раз я просил тебя втыкать свой зарядник в нижние розетки, а не в верхние? Сколько раз я еще буду тебя об этом просить?!
Магна: Тьфу!
Марта: Уф!
Док: И вы, дамы, лучше полагайтесь на здравый смысл, чем на воображение.Оно надежней.
Гор: О!
Птаха уже спускается вниз по лестнице. Как и следовало ожидать, он переодет во все новое с головы до ног, сохранив от старого наряда лишь странное пристрастие к манере носить расстегнутую рубашку поверх жилета на голое тело. Ну, может, он так привык. А может, это кажется ему вызывающим. Спускаясь, он на ходу подворачивает рукава под локоть. Приходится признать, что со спины он не так страшен, как казался в профиль…
Птаха (требовательно): Вы гля! (расставляет руки, страшно довольный)
Магна: Фу! Что за рококо…
Гор (с удовольствием): У Вас есть вкус.
Док: И нету совести. Ты погляди, это ж-
Птаха: Да, там было что-то написано по-ненашему. Но ничего, строчки ровные. И пуговицы пришиты крепко. Словом, я одолжу это у Вас в подарок?
Гор: Одолжайтесь. Только это моя любимая рубашка, поэтому я буду иногда одалживать ее у Вас обратно. Довольно часто.
Птаха (великодушно): Одолжайтесь! (после паузы): Наверно, я у Вас и Ваши любимые брюки взял. Они там все равно без дела лежали…
Гор: Я горжусь Вашим выбором! И потом, я же все равно не ношу их все сразу…
Птаха: Вот и я так подумал.
Гор: Я всегда говорил, что Вы читаете мои мысли.
Док: Прочитайте мои мысли о вас обоих.
Магна: А мои мысли не читай. Я их щас сама озвучу…
Птаха: И простите, что не открыл, когда Вы стучались. Но я был сильно дезабелье.
Гор: А я стучался?
Птаха (подумав): Нет. Сначала скребся, тихо так, а потом дергал ручку.
Гор: Я?
Птаха: Ну не сам же с собою я разговаривал через дверь!
Гор: Не знаю, с кем Вы разговаривали через дверь, но я показал Вам комнату и пошел к буфету по делам и, если и говорил, то не с Вами…
Магна: И не говорил, а уговаривал.
Док: И не Вас, а портвейн.
Птаха (растеряно): А с кем же говорил я? Я не вру – честное слово!
Док: Мы верим.
Гор (сосредоточив мысли): Я говорил своим голосом?
Птаха: И даже своими словами. Вы непринужденно предложили мне показать, где что лежит. Но я сказал, что Вы отдали мне шкаф на произвольное разграбление, и это – принципиально! И не открыл.
Гор (вскакивая в волнении): Это рука Божья, что дернул Вас черт пойти на принцип!! Никто не знает, что с Вами было б, если б Вы мне открыли!
Птаха: Почему?
Магна: Потому что никто не знает, кто это был. Гор сидел с нами. Хамил тут.
Гор: Я с ними сидел. Тут хамил.
Док: Не хочу никого пугать, но Магна права в том, что нам стоит пересчитаться. 
Птаха: Зачем? Нас пятеро.
Док: Как хорошо ты это сказал. Нас – пятеро.
Птаха: А кого ты предлагаешь считать?
Док: Присутствующих. В нашем случае это несколько не одно и то же. (пауза) Я не хочу никого пугать, но… никому не кажется, что в доме есть еще кто-то, кроме нас?
Все хранят липкое, потное молчание.
Док (резюмируя): Никому. Поставим вопрос иначе: кому кажется, что в доме…
Все молча поднимают руки.
Док (резюмируя): Всем. У кого есть идеи, что делать?
Все дружно опускают руки и дружно смотрят на Дока.
Док: А что это вы все на меня так смотрите? (пауза) Я не хочу никого пугать, просто мне кажется, что нам не стоит разбиваться, а стоит держаться всем вместе и рядом. Я бы даже сказал, в пределах видимости друг друга.
Магна: Ну вот, опять никакой личной жизни! То родственники, то привидения…
Птаха (назидательно): Воздержание облагораживает! (напарывается на Магнин взгляд и краснеет): Кхм! Ну, это сложная концепция... (пряча глаза): ...полная парадоксов...
Док: В отношении частной жизни привидения, по-моему, все же предпочтительнее родственников. Во-первых, отрицать существование родственников усилием воли и занятием обоснованной материалистической платформы все-таки несколько сложнее…
Магна: Во-вторых, привидения не вломятся в самый патетический момент из советской привычки следить за нравственностью ближнего. А только с целью свести с ума или напугать до инфаркта.
Док: Опять же, случись оно так, привидения не станут преследовать тебя насмешками всю оставшуюся жизнь…
Магна (пылко): Я люблю привидений! (умоляюще): А может, все-таки отпустим друг друга из пределов видимости, а? 
Док: Всем. Держаться. Вместе.
Гор: В чем вопрос? Я одну игру знаю – могу научить. 
Все холодно смотрят на него, готовясь облить презрением.
Гор: А давайте займемся  ужасными гадостями? Нас как раз подходящее число.
Все: А давайте, давайте!
Гор: А что это вы так обрадовались? Вы что, все мечтали заняться ужасными гадостями? Не зная даже, насколько это э-э... ну ладно. Уговорили. Тай-тай-налетай! (выставляет большой палец) На ужасные гадости! (пока он говорит, все лихо налетают) А, уже? Вода. Не вода. Вода. Не вода. (к Птахе, с сомнением): Вода...
Док: Сдается мне, что ему не только водить, ему и играть-то не...
Птаха (прижав руку к груди, проникновенно): Я тоже дрянь изрядная, клянусь честью! Гор, ну скажи им! Ты же меня не знаешь...
Магна (Доку; строго): Не лезь под локоть руке Судьбы! Кому выпало – тому выпало.
Гор: Действительно… Дайте человеку проявить себя!
Все (подумав): Дадим. (Птахе): Проявляй!
Птаха (к Гору): А как занимаются ужасными гадостями? С чего начинают?
Гор: Каждый начинает с определения меры своей испорченности. Я, например, только что сделал с вами ужасную гадость... Я пошутил! (искренне смеется, не замечая сперва, что делает это в полном одиночестве…) А что это вы смотрите на меня с такой ненавистью?
Док: Не с ненавистью, а заинтересованно…
Гор: Да неужели вы все так испорчены?!
Птаха (твердо): Нет! Но мы надеялись на тебя…
Гор: Боже, за кого меня держат!
Все: За…
Гор: Я знаю!! Обо мне говорят много гадостей – но я не такой. Просто их убогое воображение не способно увидать под цепями имиджа крылья души... Профессия понуждает меня распускать про себя всякие сплетни, а на самом деле я до обидного добродетелен. 
Док: И неисправимый праведник.
Гор: Мне трудно в жизни…
Магна (с пониманием): …обременяют достоинства.
Гор: Я так привык казаться поверхностным, тщеславным и эгоистичным, что временами сам чувствую себя таким. А на самом деле я доверчив, как подснежник, и нежен, как мартовский снег. 
Док (интересуясь): Липкий, грязный, ноздреватый?
Магна (с видом эксперта и тонкого ценителя): Врет, конечно – но как врет!
Док (со знанием дела): Привычными движениями языка.
Марта (заслушавшись): Врет, конечно – но по делу и складно. Чтоб все так врали!
Гор: Я верный друг. Я хороший сын. Я честный налогоплательщик.
Док (подсказывая): Поклонник здорового образа жизни.
Гор: Да. Я бегаю по утрам…
Магна: …от работы.
Док: Успешно.
Гор: Я…
За кулисами раздается душераздирающий нечеловеческий крик – действительно нечеловеческий, ибо кричит кошка. Все вскакивают.
Гор: Это Каверза! Снова сунула нос в мышеловку! Сколько раз я говорил не ловить мышей на колбасу! (бросается вон)
Магна (тревожно): Нельзя было отпускать его одного... (подходит к двери и вслушивается в темноту за ней)
Док: Да что с ним сделается?
Магна (запирая дверь): С ним-то ничего. Но вот что он отмочит?
Марта: Происходит что-то странное, а вы…! По дому бродит призрак, меняющий лица, а вы…! 
Док: Успокойтесь, Марта. Видите ли, жить в деревне скучно…
Магна (кутаясь в шаль): Особенно в пустой.
Док: Поэтому в этом доме есть негласный обычай: подвирать вранью другого…
Птаха: Или хотя бы не выдавать. Я это сразу понял.
Док: …потому что из этого может получиться что-то забавное. 
Марта: Не вижу ничего забавного во всем, что происходит. По-моему, это не то, чтобы страшно, но как-то… как-то…
Магна (кутаясь в шаль): Как-то страшненько.
Птаха: Я тоже не верю в привидений, но Марта в чем-то права. Что-то действительно происходит, и это что-то действительно странное. В конце концов, кто-то ведь скребся ко мне в дверь и говорил со мной голосом Гора! Или ты мне не веришь?
Док: Верю.
Птаха: Значит, ты знаешь, кто это, если не боишься?
Док: Знаю, и это меня пугает. Это массовый психоз. Истерия заразительна. Долго объяснять, почему – но если вы сейчас же не успокоитесь, то будут вам скоро ваши привидения. Но прежде я организую принудительное питье валерианки!
Марта (с нескрываемым облегчением): Значит, это все только в нашей голове?
Док (глядя мимо Птахи): А особо одаренным визионерам – холодный душ.
Птаха: Как от сердца отлегло…
И напрасно. У дверей раздается вкрадчивый, едва слышный скреб. Все преждевременно разуверившиеся быстро пересматривают свои позиции, не сводя глаз с опасной двери. Кто-то молча и сильно дергает дверь с той стороны. Никто не горит желанием ее распахнуть.
Марта (на всякий случай): Не открывайте!
Док: Погляди в щель, кто это.
Магна (поглядев в щель): Это этот скот со своим котом в охапке.
Голос Гора: Прикинь, да? – это я.
Птаха: Который я?
Голос Гора: Я, который я.
Магна: Все вы так говорите!
Док: Как будем отличать одного от другого?
Птаха: Не впускайте ни его, ни не его, пока не докажет, что это он, а не  не он.
Док: Докажи, что это ты. Расскажи какую-нибудь интимную подробность.
Голос Гора (немедленно): Так я и выложил вам все свои секретики!
Магна: Может, это и Гор. А может, и не Гор.
Птаха: Вспомните о себе что-нибудь, что можете знать только Вы.
Голос Гора: Ну... Я научил свою собаку выть на мотив "Спартак – чемпион" Чтоб она не выла весь день без мотива.
Магна: Это все знают!
Марта: Даже я. 
Голос Гора: Да, но никто не знает, почему! Я же равнодушен к футболу!
Марта (тихо укрепляясь в презрении): Он еще и к футболу равнодушен…
Магна: И почему?
Голос Гора: Потому что соседи, подвергающие меня остракизму у мусоропровода, болеют за ЦСКА!
Док (уверенно): Это Гор. Запускай вредину! (Магна открывает дверь) 
Гор (из проема двери, замогильно): Девочка-девочка, зачем ты надела красные башмачки?
Входит Гор, совершенно спокойный, как всегда, но несколько бледный, бросая косвенные взгляды  назад.
Марта: Гор, как ты нас всех напугал!
Гор: А уж как вы все меня напугали! Завел себе линию Маннергейма в собственном доме! (спускает с рук кошку, прыскающую в темноту проема): Беги!
Птаха (фамильярно от облегчения): Где ты была сегодня, киска?
Гор (оглядываясь): Да где я только не была…
Магна: Кто только там меня не тискал…
Док: И что я только не пила!
Гор: Птаха! Будь бдителен. Вокруг полно опасно одаренных поэтическим даром людей. Не надо провоцировать их на вдохновение.
Док и Магна (немедленно): Ха-ха-ха.
Гор: Кстати, действительно не мешало бы выпить. А то в горле пересохло от переживаний…
Птаха: Мне обязательно нужно выпить, потому что я никогда не пью.
Гор: А мне обязательно нужно выпить, потому что мне нужно.
Док (сильно неласково): Обязательно…
Гор: Я пошел.
Магна: Куда?
Гор (уже из-за кулис): За водой!
Док: За какой?
Ответа нет.
Док (сам себе): В пивных бутылках. Портвейн называется.
Магна (в ужасе): За водой! Он решил отравиться!..
Гор (входя): Смешно. Нет, правда, очень. Только зачем мне травиться – я и так скоро умру от смеха. Вы уморите меня шутками – это мучительно, но надежно. Нет, а что вы все на меня так смотрите? Я просто хочу пить!
Ставит перед собою в ряд семь стопочек, наливает их по краешек водой из графина, смотрит на них, вздыхает – и опрокидывает в себя одну за другой.
Док (делая вид, что записывает): "Он хлестал воду, как водку…"
Гор (делая вид, что подсказывает): "…и зашутил его до смерти."
Магна (Доку, тихо): Она была разбавлена.
Док: Чем же здесь разбавляют чистую воду?
Магна: Здесь – чистым спиртом.
Птаха берет ближнюю стопку, принюхивается и удовлетворенно выливает в себя остаток.
Птаха: Но это чистой воды правда! В смысле, что это вранье! Я хочу сказать…
Магна (мстительно): Тихо! Птаха хочет сказать тост.
Птаха (сразу ставя обратно): Не хочу! Пожалуйста…
Гор: Я скажу. Ну, за все, что хорошо кончается. За счастливый конец! 
Гор поднимает заново наполненную водой  стопку – в тишине раздается сочный плеск тяжело павшей капли.
Гор (смотрит вверх): Магна, ты права – здесь разбавляют. 
Сверху, словно подтверждая его слова, в его стопку снова падает капля. 
Док: А что это все смеются?
Марта (смеясь): Гору накапало в стакан с потолка!
Док: И это смешно?
Магна (смеясь): Прямо с потолка. Прямо в стакан. Прямо посреди тоста. В самый патетический момент – такой звучный, сочный, полнокровный "буль!"
Док: И это смешно?
Магна: Кому как. Мы смеялись. 
Док: Уточните: вам смешон сам факт протекания крыши или вас веселит перспектива потопа уже через полчаса?
Магна (глядя вверх): Ничего, мы подставим тазики.
Док (глядя вверх): Хватит одного, но медного. Накрыть остаток ночи.
Птаха (глядя вверх): Нет – спокойному сну! Да – веселью до утра! Где тут у вас ведра?
Марта (глядя Гору в стопку): Для Гора с небес течет особый дождь. Судьба осыпает его розовыми лепестками и окропляет красным вином!
Все с недоумением оборачиваются на столь оборотистый образ, но Марта права – вода в стопке Гора краснеет от падающих капель. Гор подставляет ладонь под следующую каплю – вместо громкого всплеска раздается тихий плоский звук. Гор брезгливо и с опаской пробует ее на вкус. Все настороженно следят за ним. 
Гор: А что вы на меня так смотрите? Ничего... обычная кровь. Просто кровь! Почему вы перестали смеяться? Конечно, это не томатный сок! Конечно, это не акварельная краска! Но это ведь все равно шутка. Правда?..  Я спросил: правда?! Почему вы все молчите?
Тяжкая пауза. Капли мерно падают в стопку. Цвет ее уже багров. 
Док: Я говорил, что эта ночь добром не кончится. Вот оно и началось!
Гор: А ведь над нами не крыша. Над нами третий этаж.
Магна: Надо набраться смелости и пойти проверить, что это…
Гор: …или кто это.
Док: Я уже успел отметить тот странный факт, что дверь на третий этаж заперла саму себя?
Гор: Можно подняться по винтовой лесенке. На которой мы складируем всякую рухлядь. Только придется выбить люк.
Магна: Только учтите, что держится она на честном слове и может обломится прямо под тем, кто по ней полезет. Ею, по-моему, никто никогда и не ходил.
Взгляды всех обращаются за кулису, на упомянутую лесенку.
Гор: Змей! Только ты, с твоей врожденной грацией, смог бы…
Док: Рожденных ползать – летать не манит. Вон пусть Птаха лезет. Со своей врожденной грацией.
Марта (умоляюще): А может, не надо никуда ходить? Что бы это ни было, оно там, и обе двери к нему закрыты.
Гор: Если мы не поднимемся к нему – оно спустится к нам. И тогда…
Магна: Кто полезет? Лестница на одного.
Молодые люди молчат, переглядываясь.
Магна (в пространство): Если б здесь были мужчины – с потолка бы не капала всякая кровь.
Гор: Женская логика. Птаха, назад!
Птаха выбегает за кулису, немедленно слышно, как его шаги, спотыкаясь, гремят вверх. Гор бросается ему вслед. Слышны два тупых удара и громкий стук на третьем – Птаха лезет в люк. Марта закладывает пальцы в рот, на глазах ее – слезы; Магна обнимает ее сзади. Сверху слышен короткий Птахин вскрик.
Марта: А! (рвется и обмякает как тряпочка; Магна чудом удерживает ее)
Док: Все! Не могу больше! Это выше моих сил! Марта, это не кровь. Это марганец.
Магна: Что???
Док: Марганец. Красное капало не сверху, оно уже было в стакане, медленно растворяясь. Я кинул его Гору для смеха, чтоб его стошнило от воды, но он заметил, не подал виду, привязался к каплям и перепугал всех до смерти, включая меня.
Гор (выходя): Нет, сначала я сам вроде даже испугался, пока не понял, что это. А потом испугался по-настоящему – что Птаха свернет себе шею. Птаха, слазь! Нас запалили.
По лесенке стучат  ноги, и из-за кулисы выбегает Птаха, бледный как смерть.
Птаха: Это вода! Там вода!
Магна: Мы уже знаем. Это шуточки Змея. 
Птаха: Вы не поняли! Там – вода! Вода течет по проводке! Нас может закоротить в любую минуту! Змей, где щит? Надо обесто…– о, черт!!!
Свет мигает, раздается электрическое шипенье и треск, где-то коротит и вспыхивает – и все погружается в непроглядную тьму.
Магна (деловито): Кто помнит, сколько нас было?
Марта (нервически): Магна, пожалуйста! Я боюсь только двух вещей на свете. Во-первых, темноты… (замолкает, словно пропадает во тьме)
Док: Во-вторых..?
Марта: А?
Док: Темноты и..?
Марта: И... еще чего-то. Н-не помню. Н-не важно. Где свет?!
Магна: Тебе страшно?
Марта: Н-нет. То есть, да – было бы, если б мы с тобою были одни. А с тремя мужчинами я ничего не боюсь.
Гор (искренне): Молодец! А мы боимся. А ты, Магна?
Магна (Марте): Вот их-то я и боюсь. Будь мы с тобою одни, я б вообще ничего не боялась. Потому что самое страшное во всем происходящем – это ты, Гор! Да, ты! Змей и Птаха вдвоем и вполовину не так ужасны.
Гор: Не бойся, я с тобой. И знаешь, все не так страшно, как окажется. Положись на меня…
Док: Хватит гнать панику. Вполне счастливо отделались. Никого не тряхнуло. 
Птаха: А меня уже било током на 220. С тех пор у меня ожог под сердцем. 
Магна: Да, но откуда взялась вода?  
Гор: Наверно, Каверза что-то опрокинула.
Птаха: Подходящее имя. 
Гор (гордо): Как в воду глядел, когда называл!
Магна: Гор!
Птаха: Не ходите мне по рукам, пожалуйста. Я зажигалку ищу.
Некоторое время все ползают наощупь в поисках зажигалки, натыкаясь на что попало и друг на друга. 
Магна: Бесполезно…
Док: Прощай, свет! Принимаем ночное гражданство. По крайней мере, до утра.
Марта: Тс! Что это?
Все замирают и прислушиваются. Ничего.
Марта: Я слышала!
Док (шепотом, Гору): Не скрипи штанами, козлище! (Птахе): Не греми ресницами, змеюка! (Марте): Что ты слышала, Марта?
Марта: Шаги… 
Тишина. Так тихо, что слышно дыхание всех пятерых. Ничего…
Магна: Успокойся, Марта. Ну кто здесь может…
В тишине явственно слышны осторожные шаги по скрипящей лестнице. Словно заметив, что замечены, они вдруг обрываются на полушаге. Тишина притворяется обычной.
Гор: Мы во власти ночи. Но мы не ее дети. Мы для нее – живые игрушки... для ее детей.
Марта: Гор, прекрати! Ради Бога...
Гор: Счастлив тот, кто увидит утро – и рассвет, и росу на траве, и солнце на золотых крестах – и да помянет он всех оставшихся в ночи...
Магна: Кончай каркать, крокодил!
Гор: ...и растаявших вместе с нею – тех, кто были, и кого больше нет, будто не было никогда.
Док: Успокойся, Марта. Это скрипит рассохшее дерево лестницы. В старых домах всегда так.
Марта: Будь ты проклят, ворон! Чтоб тебе твой язык..! Чтоб..! (всхлипывает) 
Гор хохочет – искренне и безжалостно.
Магна (свирепо): Накаркало, козлище – да еще и еще хрюкает!
Смех Гора действительно переходит в упоенное хрюканье – это он пытается смеяться, заткнув себе рот. Или не он..?
Птаха: А зачем ты его боишься? Ты просто отвернись от него и не слушай.
Гор (ревниво): Не подсказывай!
Птаха: Ничего не вижу. 
Док: А ты не пытайся видеть – ты просто смотри. Смотри не сквозь темноту, а на нее – и увидишь все, и даже больше. Любуйся ею самой – и она откроется тебе, и все, что скрыто в ней, станет явно, как при свете дня – только в свете ночи. Ночь светится своим особенным светом – это мы отрицаем ее право на собственный свет и потому слепы в ней. Смотри, как смотрят кошки…
Птаха (зачарованно): Ты поэт?
Док: Я его психиатр.
Птаха: И... как он?
Док (жмет плечами): Нормальный сумасшедший. Только характер свинский.
Во время его монолога тьма действительно рассеивается – не настолько, чтобы стало светло, но настолько, чтоб спокойно ориентироваться в происходящем. 
Магна: Я вижу! Я вижу, как кошка!
Марта: Ой. И я вижу, как кошка…
Гор: А я вижу, как сова. Я сам себе свечу глазами.
Магна: Переключи их на ближний свет и поищи зажигалку.
Птаха: Переключи их на дальний свет и поищи выход. Что нам делать?
Гор: Змей, хочешь-не хочешь, а ты тут самый умный. Придумай что-нибудь!
Док: В свете отсутствия света предлагаю еще раз пересчитаться и прекратить всякую жизнедеятельность на сегодня. Наша психопатия принимает угрожающие формы. Есть привидения или нет – но если мы сейчас же не успокоимся, мы их точно скоро увидим! Предлагаю ложиться спать.
Гор: Слушай, это такая гениальная мысль, что мне даже в голову не пришла.
Марта: Я боюсь спать одна!
Магна: Я тоже.
Док: Ввиду общей нервозности ложимся все вместе. И прямо здесь, чтобы не шариться впотьмах до спален.
Птаха: Как холодно! По полу тянет…
Док (сварливо): А нечего ресницами хлопать! Сквозняки устраивать!
Кто-то уже потрошит кресло, вытаскивая плед и всё, на что можно лечь и чем можно укрыться, и с обыденным шумом все долго укладываются.
Док (потирая голосом ладони): Спокойной ночи…
Магна (таким же): ...дорогие товарищи.
Птаха (сквозь зубы): С-с…
Док (с изысканной любезностью): Извини, не заметил…
Птаха: Все в порядке. У-у!..
Магна (с трепетным раскаяньем): Ох, прости, пожалуйста…
Птаха: Ничего…
Магна (участливо): Что ж ты свои ребра-то повсюду разложил?
Док: Прям куда локтем ни двинь, всюду ты…
Гор: Змей и Магнолия! Прекратите геноцид. Птаха, лезь ко мне…
Птаха: Я лучше к Марте лягу.
Гор: Правильно. Пускай лучше они ее запинают, чем меня.
Марта: Двигайтесь, наверно…
Магна: Только учтите: я разговариваю во сне!
Док: А я люблю тех, кто разговаривает во сне. С ними спать не скучно.
Магна: И так как я сплю и не контролирую себя, то говорю про всех только правду. Так что подумайте, ложиться ли рядом со мной.
Док: А я люблю спать по диагонали. 
Марта: А я иногда хожу во сне. 
Птаха: А мне вообще нельзя спать ночью.
Гор: А давайте я вас постерегу…
Все: Нет!!!
Гор: ...на всякий случай.
Док: Команда "отбой" дана для всех! (ложится, но поднимает голову): А если кто-то не будет спать, а будет нагнетать обстановку – тому я выбью глаз. Невзирая на половую принадлежность. (ложится опять, но опять поднимает голову): А если и это не склонит его ко сну – то и второй. 
Магна: А я – укушу.
Птаха: А я – задушу.
Марта: А я – запинаю.
Гор: А четверо на одного – нечестно.
На этой справедливой мысли наконец воцаряется тишина.
Марта: Этот печальный дождь, он когда-нибудь кончится?
Док: Наоборот, хорошо. Дождь прибивает дым к земле, и становится видно небо и звезды.
Магна: Мне кажется, он идет уже сто лет, и ему нет конца.
Птаха: Дождь никогда не кончится, и весь мир уйдет под воду. Останутся одни Гималаи, а в них – ламы. Так сказал Нострадамус. И даже по радио передавали.
Магна: Ага. И примета такая есть.
Марта (встревоженно, даже приподнявшись от волнения): А корабли? Можно же уплыть на кораблях!
Док: А корабли уходят без нас. Всегда так было.
Птаха: Корабли... Корабли плывут в небе, за облаками, высоко над ночью, высоко над дождем, далеко отсюда... Их паруса полны лучами светлой звезды. Что им до нас и до наших бед?
Гор: Правда? 
Птаха (поворачиваясь к нему в темноте): Я видел однажды небесный корабль! Парусник, плывший над городом, сквозь слоистые облака, туда, на закат, в самое солнце. Он был багряный, огромный и безмолвный. Он горел и не сгорал, он пылал, раскаленный добела. Алое солнце… Пурпурные паруса…
Гор: Вы прекрасны, как бензиновая пленка на луже под ногами, в которой отражается солнце. В Вас стоит вечная радуга.
Птаха: О чем Вы думаете?
Гор: Не пойму. Слишком темно… А Вы?
Птаха: Ни о чем. Спать хочу – мозги слипаются.
Гор: Спокойной ночи…
Магна: И заткнитесь оба!
Док: Иначе придется прибегнуть к непопулярным мерам.
Магна: Увы, придется! (приподнимается, торжественно): Кошка сдохла, хвост облез – кто слово скажет, тот и съест!
Воцаряется мгновенная тишина. Долгая. Действительно долгая.
Птаха (вздохнув): Кто не спит?
Молчание отвечает ему. Слышно лишь равномерное дыхание спящих.
Птаха (вздохнув): А кто спит?
Гор: Не слышишь: все спят.
Птаха: Но ты же не спишь?
Гор: Ну и что? Я притворяюсь. 
Птаха: И у Кисули глаза открыты.
Док: Это я сплю с открытыми глазами.
Птаха: А..?
Док: И разговариваю во сне.
Магна: Если во сне ты еще и ходишь – принеси плед с кресла. Мы мерзнем.
Док (исполняя их просьбу и накрывая девушек пледом): Пусть вам приснится тепло.
Марта: Спасибо, Кисулечка.
Птаха: Тебе тоже снится, что ты говоришь?
Магна: Нет. Это тебе снится, что она говорит. Ты же сам давно уже спишь.
Птаха: Нет, я не сплю. Я вообще не сплю по ночам. Мне нельзя спать. (на всякий случай щиплет себя за руку; на лице его отражается сомнение – он щиплет себя сильнее. Раздается тихий мягкий женский смех, звенящий, как ручеек. Птаха быстро вскидывает голову, но вокруг уже тихо. Он ждет. Тишина.
Птаха (неуверенно): Я не сплю. Я не мог уснуть. Я даже глаз не закрывал. (ложится)
Тот же голос (из темноты): Птаха! Где ты? 
Птаха садится и оглядывается вокруг как человек, который не верит в то, что видит.
Птаха: Не спите, пожалуйста! Не надо спать! Вы спите так спокойно, как будто это не страшнее всего на свете... Просыпайтесь, пока не поздно! Проснитесь же, ну!!! (трясет их по очереди)
Магна (не просыпаясь, чужим голосом): Сам проснись. 
Док (чужим голосом, не просыпаясь): Это твой сон, ты его видишь. 
Марта (так же): И не думай, что мы – это мы…
Гор (так же): Мы только статисты твоего сна.
Птаха: Это мой сон. Значит, я вижу что захочу. Значит, это хороший сон, безопасный и радостный. Ну и что, что ночь? Видите светлую луну в чистом небе? Лунный свет на полях... Молодые лисицы играют в высокой траве... Ночные бабочки над ночными цветами... Слышите, как пахнет ночной фиалкой?.. И травой... И водой... Как сильно пахнет водой!
Док (чужим голосом): И водорослями…
Магна (таким же): И тиной…
Гор (таким же): И могильным холодом…
Марта (таким же): Как холодно! Как холодно…
Птаха (пересохшим голосом): Что происходит?.. 
Он встает, зябко завертываясь в белую простынь, а сверху еще в какое-то одеяло – в них он выглядит очень смешно, и от этого почему-то становится страшно. Он осторожно бредет по сцене, заглядывая во все углы.
Птаха: Почему так холодно..? Кто открыл все двери и окна..? Откуда в доме туман..?
Действительно, по полу тонко стелятся вкрадчивые белые клубы.
Птаха: Откуда изморозь на стенах..? Откуда мокрые пятна на полу..? Куда они ведут..? (вглядывается в темноту, вдруг вздрагивает): Вы слышали?! Вы слышали шаги? Шаги босых ног... мокрых. 
Никаких шагов. Во всем доме тихо. Ни одного звука.
Птаха (настойчиво): Я слышал лишнее дыхание! Я чуял мороз по коже! Здесь кто-то был, совсем рядом, и лапал меня своим влажным взглядом под прикрытием темноты! Почему мне никто не верит?!
Раздается тихий, струящийся серебром женский смех. Птаха вздрагивает, быстро обернувшись.
Птаха: Потому что я брежу. У меня нервы ни к черту. Это галлюцинации. 
Тот же голос (из темноты): Птаха! Я здесь. 
Птаха обреченно разжимает уши и безнадежно смотрит в  темноту.
Тот же голос: Иди ко мне… Иди за мной…
Птаха медленно, против воли, идет к краю сцены, не в силах сопротивляться зову голоса. При каждом его шаге раздается такой звук, будто его подошвы отрываются от воды. Он поднимает ногу и щупает носок. Сухой. Он приседает и шарит руками по полу. Сухо. Он идет дальше. Под его ногами мерно чвокает вода. Птаха выходит на подиум и, став на краю и словно прилипнув к стеклу, пристально вглядывается в темноту зала.
Птаха: Кто здесь? Никого. Холод и мрак. Страх и безысходность. Бред воспаленного мозга.
Где-то раздается тихое пение. Женский голос, высокий, нежный, зовущий, напевает без слов какой-то неуловимо меняющийся мотив. Птаха дрожит от холода, обнимая сам себя.
Птаха: Как красив этот неземной голос... Как хочется слушать его и любоваться той, что поет. Но человек не может петь так высоко и прекрасно. Это поет не женщина. Это поет чудовище. То самое, что живет в горах и низинах, заманивает путников в невольный сон и пожирает замерзших. Это голос холода. Если ты слышишь эту песню – значит, ты замерзаешь. Значит, ты уснул и уже не можешь проснутся. Эту паучью песню слышат только те, кто уже безвозвратно завяз в ее сетях. Это холодная смерть поет, приближаясь... (он говорит медленно, через силу, чуть не засыпая на полуслове, и клонится вперед, но каждый раз вздрагивает, стряхивая сон) Я знаю, что должен умереть во сне... но мне суждено утонуть, а не замерзнуть. (обернувшись назад, отчаянно): Проснитесь! Разбудите меня!!
Спящие даже не шевелятся. Словно в ответ, сверху слышится шум огромных крыльев. Птаха со страхом поднимает голову, и весь свет, словно любопытствуя или тоже боясь, поднимается вверх, под потолок зала, оставляя сцену во тьме. Свет блуждает за взмахами крыльев. Он хочет застичь источник шума – но освещает лишь пустоту. Сверху слышны такие звуки, как будто кто-то когтями садится на металл. Внизу, в темноте, Птаха издает какой-то тонкий всхлип, и свет возвращается, освещая маленькую беззащитную фигурку в двух одеялах. 
Птаха (оправдываясь неизвестно перед кем): Это от холода. Это не от страха. Я не могу больше. Я лягу обратно и сделаю вид, будто ничего не было. Я укроюсь с головой, закрою глаза и заткну уши. Я согреюсь вопреки всему и усну во что бы то ни стало. А утром я проснусь. Я проснусь!!
Птаха, озираясь и спотыкаясь, возвращается к спящим и хочет лечь между ними, только это… не они. С пола ему навстречу поднимаются четыре утопленницы – нет, одна и та же! Одежда прилипла к распухшему телу, кожа фосфорится, с волос стекает вода, лицо безобразно расплылось косметическими пятнами. Движения их – или ее? – совершенно одинаковы, но не синхронны, а строго последовательны с торможением на секунду.
Утопленницы (говорят почти одновременно, но по очереди, с интервалом столь кратким, что голоса их сливаются в один, змеящийся эхом): Я так долго звала тебя. Мне так холодно одной. Почему ты думал, что сможешь спрятаться от меня? Я так долго ждала этой ночи. Я пришла за тобой. (эхом одного и того же жеста протягивают к  нему руки) Я заберу тебя. Это будет сегодня.
Птаха отступает кое-как, что-то бормоча сквозь стук зубов.
Утопленницы: Иди ко мне. Ты откроешь тайну глубокой воды. Холодные глубины. Зеленый свет. Никто. Никогда. Ничего. Не узнает. 
Птаха отступает, не видя куда, а напрасно – сзади него в полумраке неподвижно стоит непонятный силуэт: не что-то неодушевленное, но и не человек… нечто между статуей химеры и апатичной  рептилией. Утопленницы улыбаются распухшими губами – неизвестно, Птахе или этому существу. Птаха пятится прямо в его объятья. Силуэт за его спиной начинает вяло раскрывать свои пары рук. Когда между ним и Птахой остается еще целый шаг, оно неожиданно быстро падает на него, подмяв под себя. Тьма. Во тьме – долгий, рвотный Птахин крик, будто из него клещами вынимают душу. Он обрывается, неоконченный – будто перерезали нить. С пола среди спящих вскидывается Гор. Прежний свет.
Гор (перекошенным шепотом): С-су..! зараза. Ты к нему всей душой, можно сказать, самым доверчивым местом – а он тебя коленом, сукин сын! (шипит сквозь зубы)
Птаха (не веря себе, счастливо): Гор!
Гор: И ладно бы это была дамская коленочка – маленькая, круглая и мягкая... Так ведь костыль какой-то... Уйди, зашибу!
Птаха: Гор! (хочет его обнять)
Гор (стряхивая Птаху): Уйди, сказал! Ты чего обниматься лезешь, когда я злой? Ты чего вообще пихаешься, когда тебя трясут? Ты чего во сне вытворяешь? Побелел рожей, по роже пот, и хрипит, как та пьяная кукушка в часах, которые моя бабка зачем-то регулярно промывала спиртом. Мечтая, что от этого они станут точнее. Странная логика... А за отсутствием спирта она мыла их пшеничной водкой.
Птаха: И ты…
Гор: И я говорю: баб Клав, кончай баловать механизм! Он и на огуречный-то лосьон еще не натикал.
Птаха: И ты меня разбудил! Какое счастье! Мне снилось... (передергивается) Мне снился запах воды. Он был рядом со мной, этот холодный запах. Как странно, Гор (стискивает его руку, тревожно оглядываясь) но я и сейчас его слышу...
Гор: Откройте для себя свежесть моего нового одеколона. "Колд Вотер" называется.
Птаха: А с английского на человеческий?
Гор: "Студеная Вода" (наклоняется к Птахе) Этим пахло?
Птаха (радостно): Тьфу! Чтоб ты сдох!! В смысле, Вы, конечно. Уф... (подозрительно): А какого это черта я вдруг просыпаюсь рядом с Вами?!
Гор: Я не спал. Вы заснули... Я подумал: если положу голову к Вам на подушку – то, может, увижу Ваш сон? Если Вас начнет мучить кошмар – я Вас разбужу. Я бы мог до утра не спать, чтобы Вы выспались.
Птаха (смягчаясь): Ладно. Давайте не спать вместе. Давайте смотреть в потолок и делиться мыслями.
Долгое молчание.
Гор (застенчиво): Кхм… Чем делиться?
Птаха: Вы правы. Что-то я погорячился. Давайте лучше делиться чувствами. Вы знаете, у меня сейчас такое чувство…
Гор: Какое?
Птаха: Дурацкое.
Гор: Давайте!
Птаха: Вот мы разговариваем, а мне кажется, будто мы с Вами – воспитанницы женского пансиона, и Вас зовут Луиза, а меня – Изабель, и мы с Вами лежим в этом, в дор-ту-аре в этих, в па-пиль-етках и – что Вы смеетесь? мне самому смешно! – и шепчемся в темноте на неприличные темы.
Гор (обиженно): Вот Вы хихикаете, а я Вам рассказывала, как летом на даче мой кузен-юнкер тискал мне руку в тенистой аллее и читал стихи Вийона… 
Птаха (стыдясь): Может, он с честными намерениями…
Гор (рассудительно): Может, и с честными. Но тогда почему Вийон?
Оба задумываются о французкой поэзии и о нелегкой девичьей судьбе.
Гор (тонким свистящим шепотом): Изабель! Изабе-ель... У меня за подвязкой две папиросы. Выйдемте покурим?
Птаха: Гор, Вы спятили? Какие папиросы – это женский пансион!
Гор (тонким свистящим шепотом): ...со строгим надзором и изощренной системой наказаний. То-то я и не зову Вас водку пить. А могла бы.
Птаха: Ну и дура.
Гор: Сами дура. Выбирайтесь потихоньку, только не разбудите никого.
Выбираются на четвереньках и перебираются на подиум, сев на краю и свесив ноги. Гор достает откуда-то семечки. Проглядывает луна. 
Птаха (плюясь кожурой в зал; сознательно): Тьфу! Мы там ни в кого не попадем случайно?
Гор (плюясь кожурой; беспечно): Если и не попадем, то случайно. Я вообще-то очень меткий. Тьфу! А в кого Вы хотите?
Птаха: Я максималист. Если нельзя доплюнуть до Луны, то все остальное неинтересно.
Поднимают головы к рассветившемуся в промытом небе ночному светилу.
Птаха: Я обнаружил, что кто-то прилепил жвачкой стрелку на часах в гостиной. Говорил же я: время будто останавилось, стрелки словно прилипли! Но кто и чем прилепил луну к небосводу? Она словно застыла в зените. Время будто не движется...
Гор: Хотите знать, зачем на луне пятна?
Птаха: Я знаю. У меня бабка полячка. (сменив голос на рассказывающий): Это пан Твардовский, страшный колдун, висит между небом и землей и вспоминает свои грехи. Когда-то он продал душу дьяволу и обманул его, и прожил десять жизней, обманывая смерть, и творил много зла шутки ради, веря во всесилье своего колдовства. Но однажды Смерть и Дьявол сговорились и подстерегли его в трактире…
Гор: Пьяного?.. Ну еще бы, двое на одного!.. Повязали? 
Птаха: Смерть вырвала из него жизнь, а Дьявол – душу, а душа Твардовского была чернее, чем Его ладони, и ее давно заждались в аду. Но когда Дьявол нес желанную добычу по воздуху, душа Твардовского, проносимая во мраке ночи над запертым костёлом, вдруг воззвала к Пречистой Деве, заступнице грешных – и душа вспыхнула, как звезда, и обожгла Дьяволу руки, и он выронил ее высоко в ночи! И не мог больше взять ее в руки... И скрежеща зубами, он проклял ее остаться там до конца времен, пригвожденную к пустоте нераскаянными грехами. И вот, в ночи полной луны мы видим черную тень пана Твардовского – он висит над миром, вспоминает свои жизни, перечисляет свои преступленья и кается в них перед Богом и людьми, но его грехов слишком много...
Гор поднимает взгляд на луну с опаской, но не без жалости.
Птаха: Когда-нибудь он перечислит их все – и будет прощен, и судим, как все смертные. Но это будет в самом конце времен... (ободряюще хлопает Гора по спине)
Как известно, мистико-поэтическая задумчивость – далеко не икота, и хлопками по спине не выбивается. Гор молча глядит на луну.
Гор (вдруг): Я Вам рассказывал, как однажды лунной ночью я шел по пустой трассе среди степи и видел белую лошадь, которая шла по белой полосе? Она напугала меня до полусмерти, станцевав передо мной. Потому что если белую лошадь в кромешной ночи я еще мог объяснить, то танцующую лошадь в глухой степи – уже нет. Это было семь лет назад, в августе.
Птаха: Забавно. Значит, в августе того же года я видел белых птиц. Я рассказывал?
Гор: Нет! Расскажите…
Птаха: Я был с мамой в ночной смене на АЗЛК. Я шел из цеха в цех по пустому двору, когда вдруг налетел сильный порыв ветра и сразу сник. Не знаю, почему я поднял голову. И обомлел. Высоко в ночном небе бесшумно летели белые птицы. Их было так много, что они закрыли собой все небо.  Никогда в жизни я не видел столько птиц сразу – а они все летели и летели, и я не мог понять, почему не слышу шума их белых крыльев. Вдруг они кончились так же быстро, как появились, налетел шквал ветра и сник, и небо снова стало пустым, высоким и звездным. Я так и не понял, что это были за птицы и куда они летели. Их никто не видел, кроме меня. И мне никто не верит.
Гор: Я верю. Подержите семечки.
Ссыпает Птахе семечки, отходит назад и совершает там несколько сосредоточенных, но странных движений: перезастегивает манжеты, проверяет зиппер, сняв платок и поплевав на ладонь, приглаживает волосы, перезавязывает платок, чуть сдвинув на брови – и так же сосредоточенно садится обратно.
Гор (пузырясь торжественностью момента): Значит, это... Само собой, я не собрание совершенств. И не кунсткамера исключительных качеств. Я вообще далеко не мешок с подарками...
Птаха: Гор, короче. А то опять забудете, с чего начали, и я опять не услышу конца.
Гор (коротко): Я Вам нравлюсь?
Птаха (конструктивно): В каком смысле?
Гор: Оставайтесь со мной – станете таким же, как я.
Птаха (вскакивая в ужасе): Таким же самовлюбленным эгоистом?! Таким же тщеславным приду..?!
Гор: Вижу, я Вам не нравлюсь. Оставайтесь со мной – может, я стану таким же, как Вы?
Птаха: Знаете, Гор, по-моему, это не лучшая идея...
Гор: Я, похожий на Вас – это не лучшая идея. Это национальное бедствие. Оставайтесь со мной – убедитесь.
Птаха: Давайте лучше я останусь с Вами – и каждый останется таким, каким был. (спохватившись) Только сперва объясните, зачем это мне вообще с Вами оставаться?
Гор (честно): Не вижу ни одной причины Вам этого делать. Но я подумал: может, Вы ее увидите? Вы такой непредсказуемый!..
Птаха (серьезно): Я должен подумать. Главное, не забыть главного!
Гор: Чего?
Птаха (загибая пальцы): Не забыть подумать; не забыть, о чем; не забыть, что решил; и не забыть сказать об этом.
Гор (догибая ему палец): Вы, главное, не забудьте, кому. А то подумаете, решите да и скажете кому-нибудь другому. А он удивится... 
Птаха: Мне говорили, что в профиль я похож на идиота – и это правда.  Но только в профиль! А Вам, Гор, в знак искренней дружбы, которую я к Вам питаю... (лезет в карман) ...так, что здесь у меня? Ну, это не то... Это я не знаю что... Это стеклянный шарик с метелью... Колокольчик без язычка... Веревочка с узелками... Шишка кедровая... Таблетки от всего... Пробка от бутылки... С буквой "П"... Леденец без фантика... (сует его Гору в рот) Резинка для волос... Деревянная хренька... Бумажный ангел... Перо к вечной ручке... Ракушка морская... Болтик... Ай! Гвоздик. (засасывает уколотый палец)
Гор (пытаясь заглянуть ему в карман, с неподдельным интересом): А крысы на веревочке у Вас там случайно нету?
Птаха: А? Нет. Крысы нету.
Гор: Эх! Ничего, я Вам подарю.
Птаха: Буду признателен. Подержите семечки. И мои. И зажигалку... Записную книжку... Гребешок... Шнурок от ботинка... Вольфрамовый наконечник... Графита кусок... Сливовую косточку... Камешек красивый... Пуговицу от штанов... От Ваших... Советские пять копеек... Мячик для пинг-понга... Обертку от жвачки... – Щас, щас! – Со стихами на обороте... – Да где ж она? – С плохими очень... – О!  (торжественно) В залог завтрашнего ответа – нате!
Гор: Ой, какая прелесть! А что это?
Птаха (просто и щедро): Гайка.
Гор: Какое счастье! Всю жизнь о такой мечтал… (смотрит на свет через огромную железнодорожную гайку) Только, милый мой, откуда же Вы ее открутили?
Птаха (насупливается и молчит; наконец, серьезно и лучезарно): Живи настоящим, Гор. Какая тебе разница, откуда я ее открутил? Это было еще до тебя…
Гор: Вы правы. (зажимает гайку в кулаке и прижимает ее к сердцу): С нею меня и похоронят!
Птаха: Вот то-то ж! Видишь, как мало на самом деле нужно человеку для счастья? А по-настоящему, ему вообще ничего для этого не нужно – потому что настоящее счастье живет только в нем самом, и нигде больше! (словно от правоты его слов, позади на сцене загорается неяркий теплый свет, делая подиум каким-то отдаленным, неосвещенным и холодным) Но тс-с... я слышу свист и шорох. Это шепчутся шелковые юбки Магны. Она мне как-то объясняла, что правильная юбка должна быть на трех подъюбниках, шелестеть при шаге, свистеть при беге и грюкать при прыжках в высоту. И, заметь, шептаться при подкрадывании! Сдается мне, она ищет нас. Пойду узнаю, что ей нужно... (живо уходит, смеющийся и счастливый)
Гор: Я тоже слышу свист и шорох. Это гремят хвостовые погремушки. Это Змей идет сюда, не скрываясь нимало…
На подиум действительно выходит Док, не только не скрываясь, но даже посвистывая –  очень тихо и тонко, как могла бы посвистывать змея, если б имела уши и слушала Синатру.
Док (садясь рядом): Я в последний раз сменил пробки. (после паузы): Завтра он у меня сыграет в игру "чьи ботинки?"
Гор: Не сыграет. Он сам хочет уйти. Завтра. А завтра еще нужно дождаться…
Док: Удивительная новость!
Гор: Мы здесь долго сидели... И все это время я слышал... Я ему не сказал... Он говорил про белых птиц, я не мог... Там, в доме, не слышно, а здесь...
Док: Что?
Гор: Крылья.
Док: Я знаю. Я думал, мне одному кажется. Где?
Гор: Прямо над нами. Пишет круги вокруг дома. Всю ночь. Как привязанный. И не надоест ему...
Док: Ему не надоест. Как ты думаешь, что это?
Гор (пожав плечами): Крылья в ночи. Размах огромный. Взмахивает редко. Парит...
Док: Ждет... (Гор не отвечает) Он парит над тобой. Ты сам это знаешь. 
Гор: Занесло ж их сюда на свою голову... Особенно мелкую...
Док (с невыразимым спокойствием): Это судьба. 
Гор: И еще – он не один. Это точно. Их несколько. Сколько – не знаю.
Док: Пятеро. (без всякой связи): В ванной зеркало запотело.
Гор: Дверь открой.
Док: Я ее нарочно закрыл и замок поломал, сколько смог. С первого раза не откроешь, но если... А там надписи на стекле разные. Нехорошие.
Гор (спокойно): Кровью?
Док: Нет, просто пальцем. С той стороны. Буквы зеркальные. Но прочесть можно.
Гор (указывает подбородком в неопределенность): Это хлопает на ветру занавес в летнем театре, там, глубоко в саду, между темных деревьев – белый и страшный. Понял?
Док: Понял, конечно. И ты тоже... не пускай девок в ванную. И сам не ходи. Ни к чему это.
Гор: Что там про меня?
Док (уклончиво): Там про всех много забавного.
Гор: А про меня?..
Док: А про тебя там совсем не смешно. Зачем себе нервы трепать?
Гор: А про тебя?
Док: А я ничему не верю. Я – материалист.
Гор: А про него?
Док: А ему уже без разницы. В смысле... Я хочу сказать... Он там первый. 
Гор вскакивает, как укушенный.
Гор: Птаха! Марта, где Птаха?! Магна, где Птаха?!
Док (ему вслед): О нем там уже в прошедшем времени!
Гор, не слушая,выбегает на сцену. Они сидят все трое вместе, на полу в глубине сцены – то есть, Марта сидит, Птаха лежит, положив голову ей на колени, Магна полулежит, опершись о Птахино колено. Магна  нарочито молчит, остальные разговаривают. 
Птаха (отвечая): Ты права, я брежу. Я просто забыл, как надо думать. Я говорю одно и тоже? Я забыл, что говорил. С чего я начал? Я не готов к серьезным разговорам. Я горячий? (откидывает волосы со лба, оставляя ладонь на лбу)
Они прижимают к  нему по ладони; вместе, чуть вразнобой:
М и М: Ты холодный, как смерть.
Птаха (не слыша): Это температура. Ничего, это ненадолго. Я скоро остыну. Я просто полежу вот так – молча и не двигаясь. Спасибо, Марта. (целует ее руку) Поговорим потом, обещаю. (кладет ее руку себе на лицо) Помнишь, Магна, ты говорила: все проходит - даже зубы. (все тихо смеются) Смейтесь. Я люблю, когда люди смеются... (улыбается из-под Мартиной руки) Я не могу, когда кто-то плачет...
Гор умеряет беглый шаг и радостно падает рядом. Змей садится тоже.
Магна: Тс-с! Птаха спит!
Гор: Он же только что разговаривал.
Магна: А теперь спит.
Марта (грустно): Он просто не хочет поговорить со мной...
Док: Перенервничал, устал. Не трогай его.
Марта (грустно): Притворяется. Ресницы дрожат.
Магна (тихо): И глазные яблоки ходят под веками...
Док: Господа, пока он спит, давайте говорить про него гадости?
Все: Давайте! Давайте-давайте! 
Воцаряется долгое молчание.
Магна: Ну... он поет по утрам. В ванной и на кухне.
Гор: Я тоже пою по утрам. Только у меня еще и слуха нету.
Док: Не хочу показаться брезгливым, но он слишком грязный.
Все с удивлением уставляются на Дока.
Гор: Э-э... почему?
Док: Моется слишком часто! Это симптоматично. Разве это нормально – каждый день стирать носки?
Гор: Да, это странно... Кисуля, будь другом, убери ножки куда-нибудь.
Магна: Странно? Да это просто патология! Не в мою сторону, пожалуйста.
Док: Ой... Да сами уберите от меня свои ноги! (остается как был)
Марта: Не хочу никого шокировать, но раздеваясь спать, он разбрасывает одежду где попало, а пресловутые носки кладет на стол! (опускает глаза)
Стыдливая пауза. Всем стыдно за Марту.
Гор: Дорогая моя... Да ты дура совсем! Как же он их иначе утром опять найдет? В другом месте, глупая женщина, их ведь искать пришлось бы!
Магна: А я вешаю колготки на люстру. Они там, кстати, и сохнут быстрее.
Док: А я…
Магна: И лучшая подруга не может одолжить их незаметно для меня.
Док: А я…
Магна: И ты тоже.
Док: Э... (сражен ее логикой) В общем, обвинение отвергнуто. (назидательно): Каждой вещи – свое место. Одежде – строго где попало, носкам и колготкам... ну, у кого где. Давай, Гор, говори свою гадость.
Гор: Ну, я даже не могу вот так сразу вспомнить про него что-нибудь плохое.
Док: А ты постарайся. Напрягись.
Гор заметно напрягается. Напрягается хорошо, вспоминается плохо.
Гор: Даже напрягшись, не могу вспомнить о нем ничего плохого.
Магна (сокрушенно): И я.
Марта (стыдливо): И я.
Гор: Кажется, у него нет ни одного недостатка...
Док: ...и это – единственное его достоинство!
Все осуждающе смотрят на Птаху. От их взглядов застыдилась бы даже статуя Писающего Мальчика, но Птаха остается безучастен.
Марта: Птаха..? Птаха, что с тобой? (легонько трясет его)
Док (отводя ее руку): Марта... У него была аллергия на какие-нибудь лекарства?
Марта: Киса! Киса, что с ним?
Магна (Змею под руку): Не было. Но он и не болел никогда.
Гор (внезапно осевшим голосом): А в чем дело?
Док: Вы не поверите, но он... Он спит!
Все в шоке.
Док: Нет, вы не поняли... Он спит!!!
Марта взвизгивает, заложив пальцы в рот. Магна молча падает в обморок.
Марта и Гор: Птаха! (трясут его с двух сторон)
Док (вдруг): Магна?
Тело Магны выгибается дугой и начинает сотрясаться мелкой дрожью, по нему проходит несколько судорог, прокатываясь перемалывающею волною с ног до головы, и вдруг затихают.
Марта (едва слышно, словно боясь спугнуть затишье): Это просто...
Ее прерывает странный звук, в котором, если не боишься, легко узнать скрип зубов – и хрипы сквозь стиснутые зубы. Это дышит Магна. Ее оцепеневшее тело бьет крупная дрожь, судороги опять проходят по нему – и снова отпускают.
Гор: Что с ней?
Словно от звука его голоса, Магна с хриплым клекотом в горле вскидывается вверх, выбросив вперед руки – зубы ее оскалены, открытые глаза белы, как молоко – и страшно замерев так, падает обратно и начинает метаться и биться на полу. Гор и Марта бросаются к ней, пытаясь удержать ее за руки и за ноги.
Док: Не держите ее!! Нельзя! Просто следите, чтоб она не билась о мебель.
Марта: Что это?!
Док: Ничего. Эпилепсия.
Марта (с болью и страхом): Ах!
Док: Марта... Когда надо будет паниковать – я дам команду. Сколько часов она пролежала в обмороке в тот раз?
Марта: Восемь…
Док (ледяным голосом): Замечательно.
Гор: Впервые вижу падучую...
Док: Надо ей зубы разжать... А то она себе язык прокусит. Так, давай – я держу ей голову, а ты зубы разжимай. Да не ложкою, придурок! Двумя пальцами...
Магна вдруг вытягивается, как змея, в их руках и несколько раз вздрагивает. Ее голос бесцветен и пуст, словно поднимается из глубокой подземной темницы, где давно угасло все живое.
Магна: Что вы смотрите на меня? Что вы смотрите на меня? Кто вы такие? Я вас не знаю! Что вы смотрите на меня? Что вы хотите? Кто вы такие? Что вам нужно от меня? Я вас не знаю!
Марта: Она сейчас там же, где Птаха...
Док (вставая): Не поможет, конечно – ну да ладно. Попробуем... (уходит со сцены)
Марта: Они сейчас видят то, что не можем увидеть мы... Они знают правду.
Магна: Пожиратели чужих жизней!
Гор: Не фантазируйте, Марта. Это холостая работа перевозбужденного воображения, лишенного путеводной нити ясного сознания. Сон разума рождает чудовищ...
Магна: Не смотрите на меня! Не смотрите на меня!! Не смотрите...!
Док выходит из-за кулис, становится на колени над Магной и очень быстро вкалывает ей в руку пятимиллиметровый шприц.
Док (ожидающе): Ну..?
Магна будто переломляется в стержне, державшим в неестественном напряжении ее тело, и бессильно оседает, словно растекаясь по полу. 
Магна (тихо, с трудом выталкивая слова): Мы все умрем... 
Затихает, будто не успев сказать самого главного.
Док: Странно. Очень странно...
Гор: Не валерьянка – а помогло?
Змей-Кисуля смеется. Марта, с испугом – тоже.
Док: Это все равно что валерьянка. Такая же хрень. Давай перенесем ее в спальню, Марта посидит с нею, а я разберусь с другим.
Марта: Я..!
Док: ...буду только мешать тебе, Киса. (смотрит холодно) Причем сильно. (Гору): Поднимай!
Поднимают Магну под мышки и под колени и, оглядываясь, осторожно несут к кулисам. Марта легонько ступает следом. Когда они почти скрываются за кулисами, Магна вдруг начинает биться и кричать. Марта быстро отступает назад, стиснув руки на груди и вперив взгляд в невидимое зрителям.
Гор: С! Вот ведь чертова кукла!! (отступает на шаг, держась за лицо)
Голос Магны (из-за кулис): Он мертв! Я видела – он мертв!
Голос Дока (из-за кулис): Все хорошо, Магна. Все хорошо!
Гор: Она тебя не слышит.
Голос Дока: Все она слышит прекрасно! Просто не может остановиться...
Голос Магны: Он мертв! (всхлипывает) Мы все мертвы... (голос ее проваливается обратно в небытие)
Голос Дока: Держи ей ноги давай. Я бы сам донес, но она же будет пихаться.
Гор бросается за кулисы.
Голос Дока (удаляясь): Марта, не спи! Вперед нас и открывай двери...
Марта бросается следом.
Голос Гора (издалека): Птаха, мы щас!
Сцена пуста. Только в глубине ее, под электрическим светом лежит и спит на полу Птаха, раздерганный и брошенный в неестественной для сна позе, очень мало напоминающей живую. В отдаленьи слышны приближающиеся голоса.
Гор (входя): Теперь говори. Ты ж не для того услал Марту за три коридора, чтоб и мне морочить голову. Ты не можешь его разбудить?
Входит Док, мрачный и нервный, думая о своем; на вопросы отвечает кое-как или не отвечает вовсе.
Док (шевелит пальцами, словно пробуя это слово на вкус и на ощупь): "Разбудить..."
Гор бросается к Птахе и падает над ним.
Гор: Но он спит! Он дышит! У него пульс! Это просто сон! Это ведь сон?!
Док (думая): Это сон. Смерть тоже сон. Жизнь тоже сон. Все сон.
Гор: Змей!
Док: Змей! А не выездное отделение Склифа!! Отстань от меня – я думаю.
Гор: Скажи мне – и будем думать вместе! Я не стану впадать в истерику, клянусь! Просто скажи мне русским языком, что с ним?!
Док: Я тебе сказал еще при девочках. Я не виноват, что ты идиот. А по-русски ты это знаешь только по-гречески...
Гор в ужасе смотрит на Птаху, потом в ужасе – на Дока.
Гор (перехваченным горлом): А..?
Док: Молодец.
Гор: Кома. Я обещал не впадать в истерику. Что с ним будет?
Док: Искусственное поддержание жизни, если вовремя доберемся до квалифицированной помощи. И номер на ногу – если опоздаем.
Гор: Чего мы ждем?!
Док: Окончательного оформления программы действий в моей голове. Ближайшая  связь за несколько километров. Транспорта нет. Так, давай утирай сопли – и я ничего не видал. Местность знакомая. Время – середина ночи. Нас четверо. Из них одна – истеричка, падающая в обмороки. Даже, пожалуй, две. 
Гор активно кивает.
Док: Вообще-то я не тебя имел в виду.
Гор: Да? Тогда три.
Док: Ф-фу... Ладно, четыре. Но кто-то из этих четверых должен пойти за помощью. Надо решить куда.
Гор: Ночью – по нашим местам? Один? Пешком?(твердо): Надо дождаться рассвета. 
Док: Солнце не осветит ничего нового, кроме дороги и потерянного времени. Согласен, бродить ночью по нашим местам можно только в поисках потерянного ума. Но...
Гор: Он не дойдет до людей. Он не приведет помощи и сгинет сам.
Док (задумчиво): У тебя есть десять рублей? В двух монетах?
Гор (ошарашенный мыслями): Щас посмотрю... А зачем тебе?
Док: Скоро пригодятся... Не мне.
Молчание, как угарный дым, повисает, прижимаясь к земле. Док стоит над Птахой, глядя на него сверху вниз. Наклонившись, снимает с него рубашку, переворачивает на спину, выправляет заломленные руки и накрывает рубашкой голову. 
Гор (себе под нос): Фонарик... Спички...
Док: Монтировка.
Гор: Монтировка... Так куда идти?
Док: На станцию. Там должна быть связь с городом. Там не должны испугаться чьему-то приходу среди ночи.
Гор (замкнуто и собранно): Хорошо. Я иду.
Док: Иду я. Я материалист, хоть и уроженец этих мест – со мной ничего не должно случиться. 
Гор (вскинувшись): Я иду! Я должен.
Док: И по ночам я вызываю больше доверия у незнакомых людей, чем ты. 
Гор (помолчав): Идем оба. Я не могу просто так сидеть, когда он прямо тут лежит.
Магна (появляясь в дверях): Уходить надо всем.
Гор и Док оборачиваются на ее голос.
Магна: И чем скорее, тем лучше.
Без всякого предупреждения гаснет свет.
Голос во тьме: Ф-фу…
Голос Дока: Господа. Я всех предупреждал носить с собою огонь. (зажигает спичку и огарок)
Марта (зажигая свечу): Я все знаю. Магна мне рассказала. Надо уходить. Нельзя оставаться.
Док: Нельзя бросать Птаху. И нельзя его брать. Его убьет дорога.
Марта: Он умрет, если останется здесь. 
Магна (зажигая свечу): Умрут все, если вы до сих пор не поняли...
Марта: Она видела. Дайте ей рассказать...
Гор молча зажигает свечу. Он смотрит на Магну. 
Магна (медленно; подбирая слова): Глаза. Чужие глаза. Они смотрят на нас. Они следят за нами, за каждым нашим движением, за каждым нашим словом... Их много. Они везде. Они смотрят из темноты и ждут. 
Магне кажется, что она все сказала – но все молчат.
Магна: Мы играем в какую-то игру... Мы играем вслепую, не зная, с кем, не зная, во что, не зная, как давно мы играем, ничего не зная... И что-то мне говорит о том, что это подлая и нечестная игра... С заранее предрешенным исходом. 
Все молчат – но Магне действительно больше нечего сказать. 
Гор: Она... права. Здесь... было что-то не так. Все это чувствовали...
Док: Кто-нибудь помнит, с чего все началось?
Гор: Я помню, мы рассказывали страшные истории. Я помню, я стоял здесь... я рассказывал про вампира. Что-то... что-то произошло тогда. Да, именно тогда! Именно тогда все это началось! Что-то начало происходить... Но что это было? 
Марта: Обман.
Все оборачиваются к ней с удивлением, но она не замечает этого, погруженная в вытяжку какой-то своей мысли, трудноуловимой и ускользающей.
Марта: Иллюзия. Все не так, как кажется. На самом деле все по-другому.  Вы тоже чувствуете это?
Гор (тиская горло): Здесь становится трудно дышать…
Магна: Все говорят, что смерть дышит могильной сыростью. Но это не так. О, если б она дышала! Но она не дышит. Вокруг нее – вакуум, в котором не может существовать ничто живое – ни человек, ни червь, ни колония плесени, ни невидимый глазу микроб. Только она сама в развернутых шлейфах безвоздушного пространства. Разреженный воздух, которым нельзя надышаться, предвещает ее приближенье… После нее ничего нет.
Марта: Здесь пахнет расцветающей смертью… Я неисправимый романтик.
Док: Крестик, спички, монтировку. Полынь, чеснок, железную цепь. Деньги, документы, топор. И все организованно – на выход. Нам сейчас везде лучше, чем здесь. Утром мы будем, конечно, смеяться над этим – и я хотел бы смеяться как можно дальше отсюда.
Магна: И как можно более утром.
Марта: А мне?
Док: А тебе – свисток. (не зная, куда деть, ставит свечу на пол) Реально полезная вещь для девушки твоего роста.
Все ставят свои свечи рядом (на сцене заметно светлеет) – и девушки поспешно рассыпаются по дому.
Док: Как понесем Птаху? Его вообще нельзя трясти…
Оба глядят на тело.
Магна (выбегая из-за кулис): Все, осталось Каверзу поймать. Надевать ботинки, да ведь?
Док: Да уж не босоножки на каблуках.
Магна: Мы готовы. Марта внизу, отпирает дверь.
Гор: Феномен! Магна оделась за пять секунд, как пожарник. Обычно на это уходит час.
Док (Магне): А я всегда думал, что ты пожарник наоборот, и за пять секунд умеешь только раздеваться.
Магна: Я пожарник в обе стороны! Только если она сейчас не найдется – мы ее здесь оставим… Может, с ней ничего не случится. (убегает)
Гор: Как-как... В темноте по пересеченной местности – на руках, конечно. На носилках мы его угробим.
Док: Мы его по-любому угробим. Только далеко ли ты его…
Душераздирающий крик Марты. Док и Гор замирают на мгновенье, глядя друг на друга, и опрометью бросаются зсо сцены. С противоположной стороны выбегает Магна, но не успевает за ними и останавливается посередине сцены, когда они выходят обратно, ведя под руки Марту, с которой столкнулись где-то за кулисами. Вопреки обыкновению, Марта не рыдает. Она бледна, ее всю трясет. Она тискает кисти и глубоко дышит, пытаясь успокоиться и заговорить.
Марта (сквозь перехваченное горло): Со мной ничего... Со мной всё... (глотнув воздуха, внятно): Мы не можем выйти!
Все: Как?!
Марта: Никак. Там нет двери.
Док: Как нет..?
Магна: Нет чего?!
Гор : Входная дверь..!
Марта: …открывается в шкаф. Когда я с трудом отперла ее, тяжелые створы раздвинулись сами, и на меня посыпались рухлядь и хлам... Множество старых, негодных, ненужных вещей, собиравшихся долгие, долгие, долгие годы... 
Магна: Это бесовщина! Это колдовство!
Гор: Это иллюзия.
Док: Это не иллюзия… Кто-нибудь из нас выходил сегодня ночью?
Марта: Нет.
Магна: Гор выходил. Он сам говорил.
Гор: Не выходил я. Это был риторический оборот.
Док: Этого я и боялся. 
Все глядят на него, не сводя глаз. Док смеется, утирая большим пальцем правый глаз – но неизвестно, от смеха ли.
Док (смеясь): Никто не выйдет отсюда! 
Все: Почему?
Док: Кто-нибудь помнит, с чего все началось?
Все переглядываются.
Док: Кто-нибудь помнит сегодняшнее утро?
Все молчат.
Док: А вчерашний день?
Все молчат.
Док: Кто-нибудь помнит хоть что-нибудь, кроме этой ночи? Никому не кажется, будто эта ночь длится ненормально долго? У кого-нибудь есть уверенность в том, что скоро рассветет? Ну, хоть когда-нибудь рассветет? Никому здесь не кажется, будто все это уже было? Кому-нибудь здесь не кажется, будто это все, одно и то же, повторяется уже неизвестно который раз? Может, кому-то все-таки так не кажется?!
Тишина.
Магна: Не говори загадками – надоел!
Гор: Не мотай нервы на локоть, поганец.
Марта: Кажется, я... Но ведь мы... Но как...
Док: Кого мы боимся? Здесь никого нет, кроме нас. И не может быть. Они не войдут сюда. Мы их не пустим. Зачем нам эти.. пришельцы со стороны! Что они знают о нас? Что они знают обо всем, что здесь было? Как они ведут себя в нашем доме?! 
Магна (через силу вспоминая): Я была последней из живых, кто входил в этот дом. Закат горел, как резаная рана... (прикасается к горлу и кривится)
Док: Нет. Последними были санитары, паковавшие нас в мешки... помнишь? Они приезжали недели через две...
Магна (берясь за голову): Не помню... Ничего не помню.
Марта: Это значит, что мы... мы и есть... призраки этого дома?
Док: Это значит, что никто из нас не выйдет отсюда. Никогда.
Пауза. 
Магна (будто вспоминая через силу слова): Что же нам теперь делать?..
Гор: Играть. Дальше. Нас как раз подходящее число. (механически выставляет вверх палец, будто выбрасывает финку – палец коротко всхрустывает, распарывая воздух. Все с какой-то похоронной торжественностью возлагают руки.
Все: Вода. Не вода. (Марте): Вода!
Марта: Но это уже было с нами!
Гор: Тем  лучше. Теперь нам не будет страшно – а только интересно. 
Марта: А во что мы играем? Какие правила?
Гор: В то же самое, что и прежде. Мы играем в Смерть. Какие тут могут быть правила? Запрещено оставаться в живых – вот, пожалуй, и все…
Все ожидающе смотрят на Марту. Их глаза… Марта отдергивает руку.
Марта: Вы сошли с ума! Какая смерть? Смерти нет! Я не хочу умирать! Я жить хочу! Я хочу быть сейчас, и через минуту, и через день, и через год, и через тысячу лет! Я не могу, чтоб меня не было! Я отказываюсь умирать! Я – против! 
Док: Марта, сердце мое! Успокойся. (протягивает к ней руки) Все хорошо. Все кончилось. Мы не умрем 
Марта (прижимаясь к нему): Мы не умрем?
Док: Мы не умрем. Мы уже умерли. Теперь мы живем вечно.
Марта (вырываясь из его обьятий): Я не призрак! Я не призрак! Я не призрак!!!!!
Позади них раздается смех. Черное покрывало спадает со спинки кресла, плед падает перед ним, все вещи, лежавшие в кресле, падают вокруг. Актеры оборачиваются – перед ними пустое кресло, сбросившее одежды, и смеющаяся пустота над ним. Смех идет оттуда, именно оттуда, и ниоткуда больше – из ниоткуда, развалившемся в пустом кресле; барский, покровительственный смех. Медленные снисходительные хлопки – и вся пустота сцены разражается дозволенными  аплодисментами. Они звучат повсюду, со всех сторон – живые  и оглушительные. Магна, Гор и Док, словно бы не в себе, берутся за руки и выходят на поклоны, глядя перед собой пустыми чужими глазами. Они поворачиваются к креслу и, сделав два шага вперед, низко кланяются перед ним. Заметив вдруг, что между ними нет Марты, оцепеневшей на месте и будто переставшей дышать, они поворачиваются к ней слепыми глазами и приглашающе протягивают руку, механическими движениями зовя к себе. Марта кладет ладонь на горло, берет пальцы в рот и с удивительной решимостью трясет головой. Призраки шагают к ней и крепко берут за обе руки. Оцепеневшая беззащитная Марта вдруг кричит и, неожиданно резко вырвавшись, бежит прочь, бросаясь отчаявшимся зигзагом то вправо, то влево, то назад, и снова через всю сцену к рампе – но всюду натыкается на невидимую стену, окружившую ее со всех сторон. Она разбивается и распластывается по невидимым преградам, как больная птица, бьющаяся о стекла. Два луча света скрещиваются на подиуме, как перед выходом звезды, когда на  него вылетает обезумевшая Марта. На самом его краю, там, где ждет ее невидимая стена, о которую она должна разбиться, Марта вдруг закрывает голову руками и с высоким звенящим визгом прыгает ногами вперед со сцены – и сила инерции выносит ее в затяжном прыжке далеко в пустоту. Раздается режущий звон разбивающегося стекла и тупой звук мягкого удара. Марта хрупко ударяется ногами, коленями, бедром, плечом, затылком и больше не движется. Она лежит на полу безжизненно перекрученным телом, распластав руки, как крылья убитой птицы, все сплошь в алых порезах, голова запрокинута, рот удивленно приоткрыт, глаза широко распахнуты и неподвижны. Правда, этого сейчас не видно – ведь, прыгнув из яркого луча, она упала в темноту и лежит где-то там внизу, невидимая в темноте. Все в ужасе бросаются вслед ей. Добежав до края, Магна резко тормозит, сама чуть не упав, и взглянув вниз, вскрикивает, закрывает лицо руками и быстро отворачивается. Гор привлекает ее к себе и прячет на груди, поверх ее головы неотрывно глядя на Марту. Док садится на корточки у самого края, внимательно всматривается в темноту и, присмотревшись, прыгает вниз. Луч света сопровождает его. Раздается колючий стеклянный хруст. Опустившись на колени над Мартой, он машинально прикладывает два пальца к ее шее и гладит по лицу, потом поднимает на руки – она висит у него на руках, как сброшенное хозяйкой вечернее платье.
 – Она мертва. – зачем-то еще говорит Док, протягивая ее на руках к Гору, который со сцены протягивает руки к ней.  Магна встает на колени, положив одну руку на горло, а другой обняв ноги Марты, лежащей в воздухе на четырех руках. Едва группа принимает завершенные позы и замирает, как со всех сторон раздаются аплодисменты. Слышно, как публика встает с кресел, слышны и свист, и восторженные визги, и крики: "Браво, Марта!" Гор стискивает зубы и трясет головой, пытаясь отогнать галлюцинацию – наступает тишина. Магна затыкает уши и, болезненно закрывшись руками, быстро спрыгивает вниз, Гор торопливо – за нею. Все трое садятся под сценой, как под стеной; на груди Дока лежит Марта, как живая, склонив голову ему на плечо, ее рука – в руке Магны. Они освещены ярким лучом, сцена за ними  неясно озарена бледными бликами.
Гор: Что это было? Что это было с нами?
Магна (захлебываясь всхлипами): Марта... Марта, зачем?.. Марта, как ты могла?..
Док: Что с нею делать?
Гор: Надавать по щекам, облить водой, не знаю, что!
Док: С покойной, а не с истеричкой.
Гор: Положить, не таскать же с собой!
Док: Надо положить ее рядом с Птахой.
Гор: Э нет! Я туда не вернусь. У нас уже есть труп в доме, пусть будет и труп в саду. Для разрежения процента смертности на отдельно взятый квадратный метр.
Док: У нас есть остроумный эгоист, паникующая истеричка и косорукий бездарь, недостойный белого халата. А будут три трупа, вписанные кто в пейзаж, кто в интерьер.
Гор: Один из этих трупов еще под большим вопросом – он уверяет тебя в этом!
Магна (раскачиваясь): Это был Дьявол. Он был там все это время. Пока мы смеялись, пока мы играли, пока мы думали, что одни – он был с нами все это время. Пока мы думали, что с ним можно играть, что над ним можно шутить, что его нет – он был на самом деле. Он был на самом деле!
Док: Дать бы ей валерианки – да она тоже в доме. Дай ей по морде, что ли – только сразу отскочи.
Гор (беря ее за плечи): Там. Никого. Нет. – Поняла? – Дом. Совершенно. Пуст. – Или нет? – 
Магна (смеясь): Там сидит Сатана и смеется! Там ад рукоплещет самоубийцам! Там ждут нашей смерти, жуя резинку, и критически разбирают художественную ценность происходящего! Послушай, не вызывают ли нас уже новыми аплодисментами? Кто выйдет первым?! Кто станет третьим?!
Док (обыденно): Никого там нет. Это были иллюзии.
Магна смеется ему в лицо.
Магна: Что же вы здесь сидите? Что же вы не спите в доме? Что же вы…
Док: Проветриваемся. Весь дом провонял серой, это нездорово. Пока сквозняк вытягивает вредоносные соединения, мы на природе дышим свежим ночным воздухом. Что, кстати, всем полезно для здоровья.
Магна: Нам это полезно для жизни!
Гор (устало): В доме нет огня. А здесь луна – хоть какой свет. С некоторых пор я боюсь темноты.
Магна: Там горят его глаза! Его глаза горят, как серные спички! Тебе мало огня, Гор?! Тебе мало огня?!
Док (не слушая ее): Там – глаза. Здесь – луна. Хоть какой свет... Но какой?! (встает в сильном волнении): Все в дом! Закрыть окна, запереться изнутри. Мы купились, как дети. Мы дали выманить себя с ничьего поля на их. Мы сами вышли из тени...
Магна: Во тьму!
Док: ...на свет. (схватив Магну за голову, запрокидывает ее лицо вверх, указывая туда же нервически вздрагивающим пальцем): На свет полной Луны!!!
Голубые тени, проходившие по сцене и пропадавшие, в этот миг превращаются в ровный и яркий голубой свет.
Магна: Смотрите... Луна кровавого цвета. Словно ухмыляется какой-то злой шутке, которой еще никто не понял, и с зубов ее каплет киноварь.
Гор (глядя на Марту у своих ног): Змей, можно считать Птаху мертвым?
Док: Его можно считать неживым.
Гор: Я сам видел, что он неживой настолько, чтобы лежать бездвижно, с бледным запавшим лицом и белыми закатившимися глазами. Меня интересует, не настолько ли он уже мертвый, чтобы...
Док: ...чтобы снова встать?
Гор: Ты подумал о том же.
Док: Мы купились, как дети. Он – там. Она – здесь. Нам некуда деться. 
Все смотрят на тело Марты.
Магна: Вы думаете, она... все слышит?..
Док: Может быть, уже слышит. Может быть, еще нет. В любом случае это не она.
Гор: Оставайтесь здесь. Я беру Марту и иду к Птахе. Я знаю, что делать.
Магна: Гор! Что ты собрался…
Гор: Я собрался связать обоих по рукам и ногам, заклеить скотчем рты, чтоб не перегрызли веревки, и складировать до рассвета в надежном месте с уважением, подобающим мертвецам. Но если только они подадут признаки жизни, если только они это сделают – я, Магна, оболью их керосином и сожгу обоих, пока они беззащитны и не успели причинить нам зла.
Док: Логично. Только облей их керосином сразу. Мертвецы не обидятся, а с упырями нечего и церемониться. (Магне): Возле мертвых не курить!
Магна: Это же наши друзья! Это же Марта... (плачет) Я не отдам её! (рвется)
Док (удерживая ее силой): Закат горел, как рваная рана? (Гору): Давай, Гор!
Гор, оглядевшись, забирается на подиум, Док снизу передает ему на руки Марту; тот берет ее бережно, но на всякий случай на излом и в жесткий захват.
Гор: Когда позову – возвращайтесь в дом. Если крикну – бегите оба. Если вдруг... если вдруг – добивайте. (Магна рыдает) Не бросай Магну... (делает два  шага в темноту сцены)
Магна (сквозь рыдания): Бедный пан Твардовский…
Гор и Док изумленно поворачиваются к ней. Магна протягивает руку, словно желая потрогать свет – пальцы ее будто перебирают лунные струны. Голубые блики, скользившие по сцене, незаметно превращаются в ровный свет и перечерченным узором ложатся на пол. Закрытое тело Птахи, до того только смутно белевшее в глубине сцены, теперь частично освещается, лежа почти по границе света и тьмы. Его простертая рука лежит в квадрате света, и белая рубашка, закрывшая его лицо, будто сама бледно светится. Он неподвижен.
Магна: ...вспомнив все до конца, он успевает забыть, с чего начал, и воет от отчаянья, и скрипит зубами – но только волки и злые собаки слышат его и отвечают ему воем...
Гор: Что ты сказала?.. 
Магна  поднимает руку высоко над головой, опуская ее в лунный луч, как в воду. Руки ее плещутся в лунном луче, как русалки в фосфорящейся теплой воде. Птаха лежит, распростря руки, и  почему-то на животе. Рубашка как-то небрежно наброшена на его голову, наполовину сползши на пол. Он неподвижен.
Магна: ...он давно искрошил свои зубы до десен, а десны стер друг о друга – вот почему больные зубы заговаривают на ущербный месяц – а отчаянье его сводит с ума безумных, сомнамбул и самоубийц...
Гор: Что ты говоришь?! Что ты говоришь?!
Магна тянет руки к луне, словно умоляя забрать ее отсюда, из этого страшного места. Рубашка сама собой сползает с Птахиной головы – так бывает – открывая повернутое к залу лицо безо всякого выражения, раскрытые пустые глаза и приоткрытый рот. Он неподвижен. Хорошо, что никто не видит его. Очень тяжело и… страшно видеть его мертвое лицо. Хоть бы его снова закрыли, что ли… или  убрали вообще отсюда! 
Магна: Его нераскаянные грехи отравляют свет полной луны колдовской проказой, и страшные дела творятся на земле под лучами запятнанного светила...
Гор: Магна! Это он говорил. Ты не можешь этого знать. 
За их спинами, в глубине сцены, во весь рост становится Птаха. Лицо его бледно, как мел, под глазами – темные круги, в глазах – нечеловеческое страдание. Он страшен. 
Магна: Я хочу попрощаться с нею... Я хочу посмотреть на нее в последний раз...
Магна поворачивается к Марте на руках Гора с невыразимой тоской, которая вдруг сменяется невыразимым ужасом. Магна хватает ртом воздух, не в силах крикнуть, и падает назад, не в силах бежать.
Гор (не понимая): Магна?!
Птаха делает шаг вперед. И еще один. И еще. Магна отползает назад по проходу, спиной вперед, подламывая руки, путаясь в ногах, не в силах ни отвести взгляда от мертвеца, ни крикнуть от ужаса. А впрочем, уже и поздно. За спиною Гора неестественным движением, присущим протезу, а не человеческой руке, Птаха раскрывает лезвие опасной бритвы. 
Магна (каркающим чужим голосом): Сзади!!!
Поздно -- на плечо Гору ложится  рука.  Гор вздрагивает, но не кричит и не дергается, и с полным самообладанием медленно оборачивается навстречу неизбежности. В глазах Гора – безумие и смерть, в глазах Птахи – пытка и мука. 
Птаха (хриплым тусклым голосом): Я возьму Вашу бритву…
Поднимает раскрытое лезвие. Гор зачарованно поворачивается за его блеском, открывая обнаженную шею. На  ней бьется артерия. Птаха раскрывает рот, шире, еще шире, кошмарно широко – и неудержимо клонится к его шее. 
Птаха: …и Ваш одеколон.
Уткнувшись ему в плечо, безудержно раззевывается – душераздирающе и с наслаждением.
Гор (холодно): Можете взять еще мою зубную щетку…
Птаха: Не, не надо. Я забыл, где ванная?.. (уходит наобум)
Гор (ему вслед): Верите ли Вы, что мертвые возвращаются?
Птаха (на ходу): Не, не верю. И вы не верьте! И без них жизнь – дерьмо... Ох, как мне плохо-то...
Гор (протягивая к нему на руках бездыханное тело Марты): Она мертва!
Птаха (поглядев и подумав): Это не я. (подумав еще): Честное слово.
Гор: Вне себя от ужаса, она наложила на себя руки…
Птаха (поглядев и подумав): Какой кошмар. (поглядев еще): Нет, правда.
Гор: И Вы не боитесь, что она откроет побелевшие глаза и протянет к Вам одеревеневшие руки? Вы не верите, что мертвые возвращаются, исполненные ненависти к живым?
Птаха (начиная осознавать): О нет. Неужели они способны...? (от изумления теряет вертикаль): О да. Эти способны. Они опять играют в свою дурацкую игру!!!
Марта (открывая глаза и протягивая к Гору израненные руки): Значит, можно смывать помаду?
Гор (разбрасывая руки в раздраженном жесте): Да!!!
Марта: А! (ловко падает на ноги, от удара сев) 
Магна: Что ж ты делаешь, зараза!
Док: Не бросайтесь дамами, милорд.
Гор (Птахе): Это был триллер, от которого кровь стыла в жилах!
Док: И красные кровяные тельца становились белыми от испуга…
Марта: Страх парализовывал тело, а извилины мозга сводило судорогой…
Магна (цедит, сведя челюсть): И зубы врастали друг в друга от ужаса!
Марта: Лично я чуть не умерла!…
Магна: Лично я чуть не описалась.
Док: Пот прошиб меня с головы до ног – и волосы на мне встали дыбом с ног до головы.
Магна (искренне): Да все на мне встало дыбом, начиная с волос…
Гор (ревниво): ...и кончая ими же! Не воруй мои образы.
Док (к Птахе): Игра – одно из великих наслаждений жизни. Почему бы не начать наслаждение жизнью с нее? 
Птаха (жалобно): Это сложный философский вопрос, обсуждаемый не по утрам! (пытается встать – это ему не вполне удается) ...и не в моем состоянии! (садится обратно) Ох, как мне плохо-то... Ладно, нате вам, только отстаньте! (кидает им свою мысль, как мозговую кость): Потому что Игра – суть иллюзия жизни. И как истинным антиподом Любви является не Ненависть, а Нелюбовь, то есть, отсутствие любви – так и истинным антиподом Жизни является вовсе не Смерть, а Не-Жизнь, псевдожизнь, квази-жизнь, имитация жизни, то есть, игра в нее. 
Гор (задумчиво): А в этом есть некий концепт…
Птаха возводит на него кроткие глаза человека, привыкшего к разным словам…
Птаха (без тени упрека): Я так страдаю – а Вы так грубите…
Гор: Как правильно заметил юноша, великодушно давший мне приют: духи – тоже люди... (начинает поднимать Птаху) Идемте, а то вас сейчас совсем развезет...
Птаха: Меня уже развезло! (отбивается от подъемных поползновений) Я вам сейчас всю правду скажу! Наболело за двести лет! Господа, вы свободные духи – а ведете себя как пошлые привидения! В нашем распоряжении одна ночь – одна ночь! – на которую мы обманом обрели плоть! Когда еще, через сколько лет, нам опять подвернется подходящий кворум неумеющих вызывать духов – но берущихся? Первые лучи солнца прогонят нас прочь, в мир бестелесных теней, томящегося разума и неудовлетворенных желаний! Время спешит, время торопится, время не ждет – а вы..! тратите его на игры и депрессивный психоз!!!
Гор: Привычка. Мы двести лет ничем другим не занимались. Если мы сейчас резко перестанем друг друга пугать и сами пугаться – у нас ломка начнется.
Марта: Где Вы набрались этого сомнительного современного сленга?
Гор: Чего только не наберешься, скитаясь над землею без нечего делать... Вставайте! (пытается поднять Птаху)
Птаха (идя на принцип): Я сам! (отбивается и садится) Просто сориентируйте меня, где верх, а где низ...
Гор: Ох, помнить бы самому. (помогая Птахе вставать): А признайтесь – было страшно!
Птаха: Не было!!!
Док: Ноосфера не различает сомнительного сленга и русского литературного, умного и глупого, правды и вымысла, копит все – ибо все, что нас окружает, и сами мы – лишь информация.
Гор (отвлекаясь на спор): ...а кумар был всегда! Он просто по-разному назывался.
Птаха (встав и пожалев об этом): ...о, Господи Боже... о, мама родная... о, королева Виктория...
Док: Не понял. А почему королева – Виктория?
Магна: Заметь, виноват кто угодно, кроме него самого!
Гор: ...и бодун был всегда. Это э-э... артефакт! (поддерживает Птаху) Это м-м... метамиф! (тащит его в ванную; издалека): Я бы сказал даже – первопрообраз!
Птаха отбивается, садится и чуть не плачет от дурноты и жалости к себе.
Птаха: Отстаньте, скотина! Вы когда-нибудь мучились так же, как я?
Гор: И не раз. 
Птаха (сварливо): Вот так, как я – до тошноты..?
Гор: Да.
Птаха (недоверчиво): До мигрени..?
Гор: Да. 
Птаха (с интересом): До тэдиум витэ..?
Гор: Даже хуже.
Птаха: Двести лет?
Гор: Нет.
Птаха: Вот и отвалите! Что Вы понимаете... (встает сам и уходит довольно ровно в довольно верную сторону)
Через некоторое время оттуда раздается плеск водяной струи.
Гор: Что он делает?
Док (отойдя немного назад и заглядывая за кулисы): Сидит на краю ванны, сунув руки под кран, и спит. 
Марта: Бедный!
Магна: Да уж… (выразительно смотрит на Гора)
Док: От ванны валит пар.
Гор: Да что он, с ума сошел?! (решительно уходит к Птахе за кулисы)
Голос Птахи (перекрывая шум воды): Отстаньте от меня! С утра я не могу видеть даже Вас!
Голос Гора: Я же ничего не… (тонет в шуме воды)
На сцене остаются трое и содержательная пауза. 
Магна (нарушая молчание): Клянусь, никогда!
Марта: Ничего...
Док: Не брать в рот крепче кваса. Пьянству – бой.
Скрепляют руки тройным рукопожатием.
Магна: Однозначно.
Птаха (выходит на одну фразу, уже расстегивая рубашку): Поймите, жизнь – это не только плотские радости! Вот, например, алкоголь. Он отравляет душу, унижает разум, разрушает тело и низводит человека с высот человеческого достоинства в убогое болото духовной зависимости и телесных страданий! Если бы только я мог начать все сначала, я бы никогда! ничего! –  клянусь! – крепче кваса...
Гор (с состраданием): Алкогольный бред... (уверенно): Белая горячка!
Все (Гору): Отойди от него!
Птаха: Истинная радость жизни – не в удовольствиях, а в упоительной возможности что-то сделать! С ума сойти, сколько может сделать один человек за одну короткую жизнь! Что люди не хотят этого знать – пусть, они в своем праве,  но вам ли, духам, не помнить, какая это пытка – обладать волей и не мочь ее выразить! обладать разумом и не мочь его проявить! обладать силой и не мочь ей воспользоваться! Только когда лишаешься жизни – понимаешь, зачем она была нужна! А вы..! А вы..! снова играете в смерть... Нет, вы ведете себя не как привидения. Это я погорячился. Вы ведете себя как самые настоящие люди! Раздолбаи!!! Бакланы!!! Паразиты!...
Док (Марте): До чего хорош...
Гор (Доку): А каков слог?
Марта (Магне): Сколько эмоций!
Магна (Птахе): Сам зараза.
Птаха (куя железо, пока горячо): Так никаких больше ужасов?
Все: Никаких! 
Успокоенный и утомленный речами Птаха, кстати же уже расстегнувшись, отправляется в ванную.
Птаха (оборачиваясь к Гору): И никаких больше мертвецов!
Гор (кротко): Никаких.
Птаха (к Гору же): И никаких душераздирающих криков!
Гор: Я нем, как трижды окоченевший труп. С предварительно вырванным языком.
Птаха подозрительно оглядывается около кулис.
Гор: Никаких душераздирающих криков. Обещаю. Обещайте и Вы…
Птаха усмехается, уходя. Слышно, как закрывается дверь в ванную. Гор потупляет взгляд и делает несколько взволнованных шагов по сцене.
Гор (мечась и тоскуя): Ужасающие предчувствия теснили мою грудь (скребет себя по груди), терзая мне сердце когтистой лапой ожидания чего-то неизбежного. И вот... И вот... И вот...
Отчаянный Птахин вопль, опасно балансирующий на грани истошного воя.
Гор (декламирует): Душераздирающий крик разверз зловещую тишину беспросветной ночи! Чье горло могло исторгнуть подобное? Чья злая рука с кровью вырвала этот крик из глубин человеческой гортани? Вздрогнуло и погасло пламя свечей (Док и Магна торопливо гасят свечи) и в дверях возник бледный как смерть и холодный как лед...
Дверь ванной рывком распахивается, в нее вылетает разъяренный Птаха в полотенце и наспех натянутых штанах, на ходу дозастегиваясь. 
Гор (удовлетворенно): ...злобный мертвец в развевающемся саване! Он лязгал зубами и глядел на меня убийственным взглядом. Голос его впился в мой мозг, исторгнув из него разум…
Птаха (застегнувшись-таки): А-а!!! (с обвиняющим жестом, направленным на всех сразу, включая зрительный зал): Я знаю, кто это сделал!
Гор: ...и затих под сводами проклятого замка. Что сделал?
Док: Кто сделал?
Магна: О чем это он?
Уставляют на Птаху три пары честных голубых глаз черного, желтого и зеленого цветов соответственно.
Марта: Да на нем же лица нет!
Гор (подпрыгнув голосом): А! Где Ваше лицо, куда Вы его дели?! Как Вы вообще могли его потерять? Может, оно утонуло в ванне и стекло в водосток? Не убивайтесь, я отдам Вам свое, и мы будем носить его по очереди.
Магна: Из крана вместо воды полилась кровь?..
Док: Зеленая рука погрозила Вам из глубин?..
Магна: На Вас напала злая мочалка?! 
Док: С Вами заговорил Рукомойник?!!
Птаха: Нет!! Никакой мистики! Я стал свидетелем естественных физических процессов. Просто я был к ним слегка не готов...
Гор: И как же дымящаяся паром ванна оказалась полна ледяной воды? 
Птаха (с вызовом): Охлаждение! Теплообмен между средами!
Гор: А откуда взялись в ней куски колотого льда, не самый большой из которых Вы прячете сейчас за спиной?
Птаха (с вызовом): Кристаллизация! Переход второго физического состояния в первое! А вот откуда Вы все знаете?..
Гор: Мистика, друг мой! Сверхестественное прозрение!
Птаха: А мне понравилось! Я, может, теперь всегда буду обливаться холодной водой! (подумав): А может, и не буду... А кричал я оттого-
Все (ремаркой): – душераздирающе – 
Птаха: ...что будучи живым в этом прекрасном мире... (Гору): Застегнитесь, пожалуйста.
Гор: Зачем?
Птаха: ...невозможно не кричать… (Гору): Я Вас умоляю.
Гор: Резонно. (застегивает рубашку)
Птаха: ...от восторга!!! (сует Гору лед за пазуху; эйфорически): А-а!..
Гор: ААА!!! (хаотически рвет на себе рубашку, вытряхивая лед. А вот не делай другим того, чего не желал бы себе! Имей представление об этике и морали...) 
Птаха (искренне): Понравилось?
Гор: Бесконечно! (глядит с благодарностью) Снимите очки, пожалуйста.
Птаха (догадливо отступая): Зачем?
Гор: Я Вас умоляю! (не полагаясь на мольбы, в один прыжок его настигает)
Молодые люди входят в жесткий клинч и, не выходя из него, валятся за кресло, которое начинает сотрясаться, отражая ход событий за ним – жаль, что не комментирует. Понятно, что кто-то кого-то душит и стучит головою об пол – но кто кого? Магна влазит коленями на кресло и заглядывает за спинку.
Док: Милочка, скажи дорогуше, чтобы сняла того, что сверху, с того, что снизу. А то он ведь его убьет!
Марта (встревоженно): Кто кого?
Док: Растащим – разберемся.
За креслом кто-то воет. Шум стихает, и с разных сторон выползают Гор и Птаха, одинаково измятые.
Птаха (застегивая рубашку): Мы пришли к консенсусу.
Гор (заправляя волосы): Я признал его неоспоримую правоту.
Птаха: Мне просто повезло. Кстати, непосредственный физический контакт с телом другого человека…
Гор: -и с твердыми поверхностями неодушевленных предметов- (ощупывает затылок на предмет шишки)
Птаха: ...это, э... увлекательно и забавно.
Гор (что-то нащупав): О-о…
Птаха: Хорошо бы также поесть и немного э...
Все (Гору): Отойди от него!
Птаха (размечтавшись): Хорошо бы также денег много, дюплекс с пентхаузом в центре города, личный вертолет...
Гор: Я всегда говорил, что Вы протрезвеете.
Птаха: Это не страшно. У нас еще есть время…
Магна: Хм!
Гор: Изабеллы будете?
Птаха: Изабеллы – что? Изабеллы – а! Изабеллы – нет.
Гор: Изабеллы есть. Изабеллы много. Надо допивать. Отступать некуда – впереди вся ночь.
Магна (бесконкретно): Алкоголик...
Птаха (принципиально): Зовите меня, пожалуйста, по паспорту! Так, кто я тут у нас? (вдруг хохочет, сгибаясь пополам; отхохотав, грозно): А рожу порязанистей мне никто найти не смог?!
Док (скромно): Какое было…
Гор: Это приустрашенная фотография. Специально в паспорт, пугать милицию. А в реальности Вы просто красавчик...  кхм, когда привыкнешь. 
Магна (предпочитая жестокую правду): Он и меня реально ущемил! 
Гор (Доку, строго): За что ты ее реально ущемил?
Магна (шипя, как невыспавшаяся кобра): За мое все!!! За визитную карточку женщины! (надвигается на Гора грудью и оттягивает свое и без того пикантное декольте): Ты бы мог жить с таким бюстом?
Гор: Я не мог бы жить с таким бюстом! Я с таким бюстом сразу бы  застрелился!
Магна: Вот и я про то ж... (показывает бюст всем желающим посочувствовать)
Док (заглядывая): Ничего... Бюст как бюст.
Магна: Вот именно, что ничего!!!
Док: Ну извини... Не специалист.
Марта (заглядывая): Главное – не объем, а форма.
Птаха: Главное – не форма, а содержание!
Гор: Главное – бюст. Остальное вообще даже лишнее. (заглядывает в декольте): Жить можно.
Магна: Жить нельзя! Можно только существовать перебежками от куста к кусту, завернувшись в брезента кусок!
Птаха (ни с того ни с сего): Как явно видно, нет ничего невозможного. 
Магна (подозрительно): Что?...
Птаха (сам с собой): Правда, это еще не точно...
Магна: Что?!! Он опять думал?! (Гору) И ты ему это позволил? Может быть, вы с ним думали даже на пару?!
Гор: Он думал без меня! Со мной. Со мной, но я не думал! Я только изображал...
Док: Новая гипотеза... (взбивает подушку) Свежий прожект... (укладывается) Сейчас два часа ночи. В мае светает в четыре. У вас два часа на разговоры. Через два часа мы побледнеем в предрассветных сумерках, замечемся и затоскуем, но ничего не сможем сделать – первый луч солнца, коснувшись края небес, прогонит нас в мир холода и мрака, тумана и тоски и бесконечного ожидания – неизвестно, на сколько долгих лет... или столетий... Если закончите раньше или просто станет стыдно – разбудите меня. (Гору) Излагай! (засыпает)
Гор (Магне): Изложить?
Магна (ища подушку): Исклади, я бы даже сказала.
Гор: Так вот. С тех пор как с полной ясностью вскрылось наше безобразно жалкое духовное состояние – в смысле, вся жалкость состояния духом без образа (раскланивается в сторону Птахи), все мы пребываем в дружном удручении. Вот, казалось бы, повод впасть в депрессию, тем более, что времени на нее – целая вечность... Но мы не ищем простых путей! Каждый раз, обретая тело, мы с... э, как Вас там?
Птаха (заглядывая в паспорт): Павел.
Гор: Я помню. По батюшке-то?..
Птаха (заглядывая): Алексеевич.
Гор: ...мы с Пал Лексеичем, игнорируя общую иронию, уединялись для приватных бесед. Но в отличие от тех, кто хихикал за стенкой и строил инсинуации, мы с Пал Лексеичем  э... (стесняясь) что мы делали?
Птаха: Мы с Григорь Иванычем чесали репу!
Гор: Мы с Пал Лексеичем чесали репу. Ибо это безмерного ума человек!!!
Все смеются, даже спящий Док. Может, конечно, в современном языке слово "репа" означает уже что-то совсем другое. За всем не уследишь! Но, думаю, вряд ли они усомнились в безмерности птахиного ума...
Магна (с изысканным сарказмом): Что-что вы чесали?
Птаха: Тыковку. (показывает, как чешут тыковку)
Гор: Кумекалку. Пользуясь ее временным наличием, мы ее своевременно чесали! (показывает, как пользуются наличием кумекалки)
Док (почесав голову и заглядывая под ногти): Что вычесали?
Гор: Увидите на рассвете!
Птаха: Увидите сам рассвет... Мы не собираемся пропадать с первыми лучами солнца. Мы собираемся остаться – и жить.
Все: Как?!
Птаха и Гор с ложной скромностью горделиво показывают, как чешут репу.
Магна (вскакивая): Жить? Жить?! Жить?!!
Птаха: Сто лет меня мучила мечта! А пытка мечтой – самая огненная пытка и заставляет совершать невозможное. Человек не должен жить в рабстве. Это противно природе вещей. Человек не должен жить в рабстве – ни у человека, ни у обстоятельств, ни у слабости своей природы, ни у непостижимых законов жизни и смерти. Человек рожден, чтобы держать на ладони звезды. Надо просто помнить об этом. 
Свободные духи рукоплещут независимому мышлению.
Док: Да мы все стремимся сбросить эти оковы! Но возможно ли безопасно пересечь столь дерзко границы сопредельных миров, а кстати ж – и их законы?
Гор: Я сказал: проверим утром...
Док: То есть..?
Магна: То есть, лучи солнца могут нас убить! Говори это!!
Гор: Могут!
Птаха: Но это тоже не точно... Жить вообще не просто. Жизнь неопрятна, жестока и вероломна. Жизнь коротка. Тому, кто не знает этого, лучше не жить. Раньше или позже он узнает, что жить опасно, сложно и бесполезно, и спросит: зачем? Вы спрашиваете меня об этом? Я отвечу: ради ответа на этот вопрос. Ради выбора, который ты делаешь сам – ты, только ты, ты один и никто, кроме тебя.
Гор: Вот! Он понимает! Жизнь и Свобода...
Птаха: ...и Разум.
Гор: Э... Хотя иногда его тоже заносит. А не хотите – убирайтесь с рассветом! В тот тусклый полуобморочный мир теней, где все равно всему и всем все равно, и нет ничего, кроме того, что уже было и будет опять! А я предпочитаю одну короткую жизнь, у которой есть начало и конец, и завтрашний день, и смысл каждого дня! Марта (звонко): Да! Даже если она продлится полчаса, пока будет вставать солнце!!!
Док: Хотя лучше б она, конечно, продлилась сто лет. (все смотрят на него с пробуждающимся интересом) В хорошем смысле этого слова!
Магна (мечась): Два часа... Еще два часа! Я чувствую себя как-
Все: Как?
Магна (с удивлением): Как человек... Я чего-то жду! Я на что-то надеюсь! Я чего-то желаю! Я... я... (с недоверием) я плачу? (поднимает с щеки слезу)
Марта (мечась): Два часа!
Док: Но ведь если... Но ведь это... Это будет прецедент! (к Птахе, с необыкновенной симпатией и даже как бы слегка приобняв) Поделитесь ноу-хау; мне всегда были так интересны Ваши идеи. Обрету жизнь – займусь организацией спиритических кружков!
М и М: Для чего это?
Док (слоганом): Всех – на свободу!!   
Птаха: Не поделюся. Народ у нас всякий...
Магна (с горячим приливом гордости за чужую голову): Пусть думают своей головой!!  (Змею, шипя не хуже): Отойди от него...
Гор: А слышали про последнюю шутку Луи Солнца?
Марта (отмахиваясь): Слышали.
Все: Нет. Нет. Расскажи.
Гор: А надоело Луи ходить по вызовам. Все мы с вами его понимаем. В таком-то дурном расположении духа (вздыхает) и угораздило его вызвать одному несчастному (задумывается) ну, все равно сомнительно-счастливому спириту. Вызов, само собой, был сделан кое-как – и вместо Его Лучезарного Величества бедолаге явилась прелестная Лавальер. Она растаяла с рассветом, испарившись прямо с его постели…
Птаха: Я знаю, что будет дальше! Ну, ну…
Гор: В следующую ночь он удостоился посещения Ее Высочества Генриетты Английской, а последующей ночью был принужден делить ложе с блистательной Монтеспан...
Марта: "Был принужден!"
Док: Ах эти букли, фижмы, веера…
Птаха: Это же были ламии! Очень сильные демоны в женском обличье, пьющие из мужчин жизнь... От ламии не то что веером – топором не отмахаешься!
Док: На какой фаворитке он умер?
Гор: На восьмой. Под девятой. Почему-то... (откровенно задумывается)
Задумываются все. Никому не хочется думать о Луи плохо.
Гор: В общем, через неделю и день он скончался от хронического истощения, обусловленного обилием любви. Он познал запредельную страсть и в ней же умер – прямо под капельницей, в машине для перевозки неокончательно оформленных трупов, то есть, в реанимационной карете – ибо любовь сильнее смерти, и даже смерть не помеха любви.
Птаха (удрученно): Даже помереть спокойно не дали…
Гор: Увидев склонившуюся над ним реаниматоршу, принявшую его судороги за агонию, он простонал: "О нет! Ради Бога..." и был тут же Им услышан. Что еще раз говорит о бескорыстии Божьем, так как попал-то он, разумеется, в ад.
Марта (искренне): Какая пошлость!
Док: При жизни никогда не занимался спиритизмом. Но только теперь понимаю, насколько был прав!
Гор: Господа, раз уж мы без двух часов люди – давайте вызывать духов?
Все (немедля): Давайте! Давайте!
Гор: Кого вызываем?
Док: Наполеона! Или Спинозу.
Птаха: Божественного Хайяма!
Магна: Королеву Антуанетту!
Марта: А-
Гор (подытоживая): Вызываем Томаса Мура. Совсем нас забыл, стервец!
Все с энтузиазмом, достойным лучшего применения, быстро организуют спиритический сеанс – руководит всем Док, на редкость уверенно ориентируясь в столь чуждой ему области. За две минуты откуда-то принесено высокое узкое зеркало, поставлено на пол и занавешено белым покрывалом, свет притушен до полутьмы – и вот все пятеро спиритоненавистников сидят вокруг завешенного зеркала на полу, взявшись за руки, в полумраке и торжественной тишине.
Док (торжественно и печально): Приди. Приди, Дух Томаса Мура.
Все: Приди. Приди к тем, кто взывает к тебе.
Как бы порыв ветра проходит по сцене… или нет? Все немножко озираются и немножко переглядываются, но никому не кажется ничего определенного.
Док: Дай знак. Дай знак, Дух Томаса Мура.
Все: Дай знак. Дай знак, что ты здесь.
Все тихо и неподвижно. Ничего. В тишине вдруг слышен короткий чпокающий звук, будто кто-то вскрыл пивную бутылку. Или испортил воздух... Все, сделав морду колодкой, политкорректно молчат, и только двусмысленно переглядываются. Спиритический сеанс, как никак. Док начинает сызнова.
Док: Приди. Приди, Дух Томаса Мура.
Все: Приди. Приди к тем, кто взывает к тебе.
Голос из ниоткуда: Пришел уже. Дальше что?
Лица всех озаряются искренней радостью и  фривольным задором.
Док: Явись. Явись, Дух Томаса Мура. 
Все (предвкушая): Явись!…
Док: Ц!
Все: Явись. Явись во плоти перед смертными взорами.
На полотне проявляется черно-белая проекция молодого человека с отросшими волосами и удрученным лицом. Недостершийся отпечаток жизнерадостности во всем облике и недоистлевшая стильность старорежимных одежд делают его вид решительно ужасным; радует глаз стороннего наблюдателя только запаутиненная бутыль, которую он трогательно прижимает к груди. Он стоит неподвижно, вымученно и без интереса глядя перед собой – в зубах у него пробка. Проекция плывет, идет мушками и помехами – ему это безразлично. Его голос доносится с опозданием  на несколько секунд, сквозь шип и треск, словно записанный на пленку и переданный по телефону.
Док: Реки. Реки, дух Томаса Мура. 
Все: Реки. Ответствуй явившимся вопрошать.
Дух (вынув пробку изо рта): Я здесь. Вопрошайте.
Док: О Дух, пришедший из неведомого, раскрой нам тайны былого и грядущего, ибо за гробом не лгут. Ответь нам…
Гор: ...ты когда возвратишь мне тридцать фунтов, одолженных еще при жизни?
Дух (надменно): При чьей?
Гор: Тобою при твоей – у меня при моей. В любом случае, давно. 
Дух страшно уставляет на Гора  неживые глаза и близоруко щурится. Тот подмигивает и показывает язык. Потешается, поганец. Обалдевший было Дух начинает уже пропадать обратно от такого хамства, но приглядевшись, вдруг бледно улыбается издалека и преисполняется прежнего понта.
Дух: Сам ответствуй, безумный: что такое эти фунты для бессмертных и бесплотных?
Гор: Согласен, сумма смешна. Мне тоже не нужны деньги, мне важен принцип. Так когда?
Дух: Никогда. Денег я тебе не верну, а принципы твои презираю.
Гор: А при жизни говорил: завтра. А пока, дескать, пойдем выпьем. Как круто смерть меняет характер…
Дух (демонстративно отворачиваясь): Вопрошайте по кругу! Спросите меня что-нибудь умное.
Марта: О Дух, каково там, за дверью гроба?
Дух: Обычно, задверигробисто. Но временами – задверегрёбано. Все-таки смерть – ужасная гадость!
Птаха: Угу.
Марта (вздыхает тонко, как дух утопленного котенка): Ох…
Магна (философски): О-ля-ля!..
Гор: Согласен.
Док: Кто спорит?
Дух (заскучавши без внимания): Хм-хм. Это ничего, что я к вам... визуально доступной частью своей бестелесной сущности? Нет-нет, не отвлекайтесь от своей беседы, я подожду. Времени у меня как минимум вечность... в отличие от вас, (с завистью) бренные сосуды земные. Спросите меня что-нибудь пикантное! (играющими пальцами показывает степень пикантности)
Магна: А правда ли, что вы имели связь с одной…
Дух (гневно): НЕПРАВДА!!! Далеко не с одной!.. Какое оскорбительное сомнение в моем аморальном облике! (повернувшись ко всем спиной): Вызывают. Хвастаются. Да еще клепают так низко! (от обиды прикладывается к заплесневелой бутыли, мечтательно): Вступил бы я сейчас в связь с вами со всеми в следущем порядке (загибает прозрачные пальцы): того, кто придумал вызывать духов, того, кто страждал увидеть именно меня, того, кто задал самый идиотский вопрос, и того, кто громче всех смеялся!
Лица всех, кроме Духа, обращаются на Гора – не без некоторого облегчения.
Гор (невозмутимо): Ну, это все они четверо – а я? Нас пятеро.
Дух (через плечо): А тебе я денег не верну, и принципы твои презираю! Прощай! И помни… нет, лучше запиши.
Док: Не отрывай руку!!! Он выйдет из круга!
Дух (презрительно): Прощайте! Только забудьте меня... (трагически закрывает лицо рукой и уходит в помехи, начиная с ног; когда остается одна голова, он открывает смеющееся лицо и грозит всем пальцем): ...только попробуйте! 
Дух скрывается в помехах и пропадает. Полотно пусто и только бледно флюоресцирует в электрическом свете. Все вздыхают и соединенными руками по очереди вытирают пот со лба.
Док: Не разнимайте рук. Не разрывайте круга. Это простейший фокус – он в любой момент может вернуться. Он ушел без мира в сердце, а это значит, он никуда не ушел. 
Гор: Так что ж нам теперь, до утра так сидеть?
Док (философски): Может, и не до утра. Может, и до вечера. Может, и…
Дух проявляется снова – сразу, без всякого предупреждения.
Дух: Пацаны!.. и дамы. Там у вас поблизости не завалялось лишнего тела? Я к вам хочу.
Птаха (с искренним сожалением): Не-а…
Гор: Да почему же, было тут одно... Путалось под ногами, мяукало душераздирающе.
Магна (тихо, но внятно): "Том и Джерри"
Все хихикают, кроме Духа и кошки.
Дух: Вопросите меня, кто вы такие. 
Все стыдятся, уронив головы и колупая взглядами паркет.
Дух: Я вам всю правду скажу. За гробом не лгут.
Док (стыдливо): Мы сами знаем.
Птаха (стыдясь еще пуще): Ага. Мы… (Птаха открывает рот – его бьют ногами)
Док: Иди с миром, дух Томаса Мура, и не держи на нас зла – как и мы его на тебя не держим…
Гор: ...хотя при нынешнем курсе фунта к рублю деньги мои были бы нам весьма кстати. И даже очень.
Дух (с непонятной слезой в голосе): Так вы на мели?
Все делают скорбные лица и вызывающе молчат, глядя на Духа, как революционные матросы – на  недобитую контру.
Дух (просветленно): Я ухожу с миром и радостью в сердце. Я буду вспоминаем вами часто... (теряет резкость) очень часто... (теряет резкость) подолгу... (теряет резкость) и с душой... (пропадает; из пустоты, с упоеньем): Ни  копеечки!!!
Изображение гаснет. Становится как-то пусто. Почему-то.
Гор: Милый Мур! Жмотина замогильная. Жадина полуразложившаяся. В основном – морально.
Док: До основания разложившаяся. За двести-то лет… Но сколько обаяния!
На экране вдруг смущенно появляется непрошеная проекция, от смущенности проявившаяся не целиком: застенчивый юноша в очках, с извиняющейся полуулыбкой и доверчивым взглядом, сразу же располагающим к нему – но, очевидно, не Гора. Призрак говорит, раскрывая ладони и доверчиво улыбаясь; голос его ласков снаружи и радостен изнутри.
Док (бдительно): Взялись за руки! Новый неупокойщик!
Призрак (возражая ладонями): Не трудитесь! Я не выйду из круга. Простите мне мое внезапное вторжение, ибо оно имеет извинение только в глубоком уважении, которое я к вам питаю. Меня зовут Джон Китс…
Гор (сокрушенно): И вы нас уже покидаете? Как жаль, как жаль…
Призрак (наивно): Нет, я еще даже не являлся!
Гор (чуть не плача): Как жестоко с Вашей стороны так скоро нас оставить! Неужели не останетесь даже на два слова?
Призрак (складывая ладони): Вызовите меня – мне нужно вас кое о чем спросить! Вызовите меня – у меня только один вопрос! Вызовите меня!…
Тщетно! Коварный нелюбитель гостей – как живых, так и мертвых – подкравшись сзади, набрасывает на зеркало черную ткань. Проекция исчезает на полуслове, исполненном укоризны.
Гор: Господа, не устроить ли ему темную? Тоже в чем-то радость жизни, хотя и односторонняя.
Док: Бесполезно, он бесплотный.
Гор: Да? (откидывает ткань – под ней никого нет; не без обиды): Действительно...
Растаскивают спиритический реквизит, чтобы никто не вздумал явиться снова.
Марта: За что Вы его так не любите?
Гор: Ни за что. Просто так. Должен же я кого-то не любить... Но, честное слово, в этом нет ничего личного! 
Марта: По-моему, это как-то странно.
Гор: Но ежели Вам необходим повод – нате! Я не люблю идеалистов.
Магна: А…? (показывает глазами на Птаху)
Гор: Он – утопист-практик. Это другое.
Док: А ты?
Гор: А я – ультраромантик.
Марта: А я?
Гор: А Вы – невинное дитя.
Док: А мы – диалектические материалисты. (смотрит на Магну)
Магна: Да. Мы верим в реальность. (смотрит на Дока)
Птаха (встрепенувшись): В реальность…? Скажите, никому не кажется, что... что-то здесь не так?
Все медленно оборачиваются к Птахе – еще не с ненавистью, но заинтересованно.
Магна: Что?!
Птаха (не уловив интонации): Не знаю... Все так, как надо. Но не так, как есть... Все правильно. Но все – неправда...  Я хочу сказать...
Гор: Пал Лексеич... Вас побьют. И я ничем не смогу Вам помочь. Я сам Вас бить буду. За такие-то гадостные слова!
Птаха: Но я чувствую! Это совершенная иллюзия – но это иллюзия! Верьте мне...
Гор (Магне): Уговорила. (Птахе): Никакой Изабеллы! Вообще ни капли алкоголя! (всем): И если я опять начну его спаивать – бейте меня ногами!
Док: Обязательно!
Марта: С удовольствием!
Магна: Не боись!
Птаха: Григорий Иванович... Прислушайтесь к своему сердцу! Неужели оно Вам ничего не говорит?
Гор (затыкая сердце обеими руками): Ничего!
Птаха: Вы боитесь правды. Вы боитесь жизни. Вы просто хотите сменить одну игру на другую. 
Док: Вы хороший человек, но…
Магна: Но тяжелый. Тяжело с тобой. Очень.
Марта (тихо): Все тебе не так…
Птаха: Я не человек. Я – призрак...
Гор: Проверим утром. При первых лучах солнца!
Птаха: Лучи солнца осветят нас, живых или мертвых – скорее всего живых – но не осветят ничего нового. Все по-старому. Мы по-прежнему призраки, пришедшие из небытия по чужому зову, и чужая воля велит нам раскачиваться и вращаться в фальшивом мире, который кажется нам настоящим, по точно просчитанной траектории, которая очевидна всем, кроме нас. Нам придана иллюзия жизни, но мы не живы. И не мертвы, ибо несуществование есть не-смерть в той же степени, что и не-жизнь. Вот и разгадка... Мы иллюзорны. Мы кажемся. Нас нет.
Он говорит, глядя прямо перед собой, и не видит, что заканчивает в полном одиночестве. Марта, Магна и Док молча расходятся в стороны. Гор, выслушавший до самого конца, просто подходит сзади, кладет ладони на плечи и, подержав, отпускает. Не зная, что сказать, уходит тоже. Птаха остается. Медленно гаснет свет.
Это просто чем-то затмилась луна. Вскоре по сцене проходят светлые тени, и свет разливается снова. Птаха сидит с ногами в незанятом кресле, ярко облитый голубым светом, как статуя химеры на ночном фронтоне под полной луной. Отворяется дверь – молча входит Гор. Он садится около кресла на пол, протянув ноги и запрокинув голову. Тихо…
Птаха: Они не хотят со мной разговаривать?
Гор: Смотрите, какая Луна…
Птаха: Это не Луна.
Гор: Что-то не так?
Птаха: Все не так. Все как-то излишне так, как надо. 
Гор: Объяснитесь.
Птаха: А Вы не рассмеетесь мне прямо в лицо?
Гор: Нет.
Птаха: И не станете крутить пальцем у виска?
Гор: Только когда Вы отвернетесь.
Птаха отворачивается.
Гор (покладисто): Что за печаль сошла Вам на сердце? Расскажите мне…
Птаха молча думает, глядя перед собой. Гор ждет.
Гор: Вы думаете о своей жизни? Она не такая, как Вам хотелось? Знаете, моя тоже...
Птаха: Вы не правы. То есть, Вы правы, но не совсем. То есть, Вы абсолютно правы, но не так, как Вы думаете. Это не жизнь.
Гор: Это не жизнь. Это сплошные мучения.
Птаха: Это вообще не жизнь! Это что-то другое…
Гор: С чего Вы взяли?
Птаха: Я слепой только на глаза. Мы попали не в жизнь. Мы влипли во что-то не то. Очень похожее на жизнь, временами даже больше похожее на жизнь, чем сама жизнь, но... не она. Но что это, я не пойму. Что это? Что?!
Гор: Как мне Вам помочь?
Птаха: Наклонитесь ко мне. Ближе…
Они приближают друг к другу перевернутые лица: Птаха – наклонившись вниз, Гор – запрокинув голову. На лице Птахи такое выражение, будто он вот-вот скажет что-то важное; Гор даже приоткрывает рот, заранее готовясь ответить. Птаха вдруг выбрасывает взгляд вперед, прямо в зал. 
Птаха (тихо, быстро): Откуда мы лучше смотримся?
Гор: Чего?
Птаха (не двигаясь): Откуда мы лучше смотримся? С какой стороны?
Гор (резко вставая): Знаете что? Сходите с ума один! (выметается в гневе)
Птаха остается один метаться и сходить с ума. Он делает немного странные вещи – меряет шагами сцену, высчитывает какое-то направление, долго и напряженно смотрит в пустоту, то ли прислушиваясь, то ли… За кулисами  его несколько раз зовут, но он не отзывается, а может, и не замечает. Он задумывается и думает долго, но вдруг поднимает глаза, будто не веря сам себе.
Птаха (удивительно спокойно и даже просветленно): Есть...
Ни с того ни с сего гаснет свет. Нет, это уже решительно невозможно выносить!!! Где-то хлопает дверь. И еще одна. Темная пауза. Хорошо сидим... В темноте раздаются странные шаги, которые вроде как идут сюда, а вроде как и обратно, а потом вообще останавливаются, будто не зная, куда идти. Вошедший включает свет. Это все тот же Гор. Птаха сидит в кресле, выкатив его по центру сцены и развернув к залу; он сидит, забравшись с ногами, и от нечего делать разглядывает зрителей – в его глазах нет ни интереса, ни участия, ничего. На лице Гора – недвусмысленное намерение быть неприятным. Он начинает издалека.
Гор (неизвестно что имея в виду): Нет, вот какою  скотиною надо быть...
Птаха: Григорь Иваныч, подите сюда. Рассказывайте потом, что у Вас друг – идиот, не умеет считаеть деньги, не разбирается в людях и ничего не хочет знать за жизнь. (Гор застенчиво чешет  шею) Я понял, что это...
Влекущим движением выводит его на авансцену. Стоя к Гору лицом, а к залу – спиной, отвешивает полупоклон, а из полупоклона широким приглашающим жестом указывает ему на зал, как при открытии занавеса – если смотреть с другой стороны. Затем тихо отступает, и Гор остается один визави публике. Птаха подходит к нему сзади и кладет локти ему на плечи. Взгляд его, испытующий и пристальный, прожигает насквозь партер, за ним – бельэтаж, за ним – галерку. 
Птаха: Это театр.
Глаза Гора медленно расширяются, и лицо покрывает бледность.
Птаха (полушепотом): Видите?
Гор (полушепотом): Вижу…
Птаха бросает ему горячий пытливый взгляд.
Гор: ...что родовые травмы головы чреваты непредсказуемыми последствиями в зрелом возрасте. Чего я не видел на белой стене?! Обычная белая стена. (критически оглядывает воображаемую стену; сомнительно): Ну, относительно белая... Но все равно – стена!
Не зная, как еще  нагляднее доказать это, пинает ее ногой на уровне собственной груди. Раздается звук тупого удара, сверху сыплется штукатурная крошка.
Птаха (стряхивая штукатурку с волос, кротко): Спасибо.
Гор (смущенно, но делая вид, что не тем): Ну вот... Теперь еще относительней.
Начинает ладонью и рукавом стирать воображаемый след ботинка. Птаха сгребает ногой штукатурку и, оглянувшись, без затей скидывает ее с края сцены.
Птаха: Нет, правда спасибо. Вы настоящий друг. (Гор бросает вопросительный взгляд) Понимаете... я ведь сам ничего не вижу. Но я знаю, что это так. Я знаю, что они там. Верьте мне.
Гор смотрит на него.
Птаха (горячо и торопливо): Я слышу их! Там они, шепчутся, скрипят креслами, щелкают сумками, сморкаются, желудочно-тошно чавкают жвачной резинкой! Даже в кино, где нет живых актеров, неприлично жевать во время фильма!! Даже дома перед телевизором, жрать во время спектакля – неуважение к происходящему на экране!! (ходит взад-вперед, заводясь все больше) Это для нас – страсть и смерть, а для них – развлекалово! Ленивые души, не живущие собственной жизнью, любят поглазеть на чужую! Я отсюда слышу их утробное чавканье, слышу, как у себя над ухом... Это невыносимо!
Гор вытягивает лицо и делает скорбно-строгий взор; как только Птаха отходит, торопливо вытаскивает изо рта жвачку и панически ищет, куда ее прилепить; наконец, лепит под каблук.
Птаха (возвращаясь): Мобильные телефоны никто не отключает!!! Как будто трудно кнопку нажать и подержать пять секунд!
Гор (стремясь отличиться): Поубивал бы! (на всякий случай щупает оба кармана)
Птаха:  Я чувствую на себе их взгляды! Они будто раздевают тебя до самых сокровенных мыслей! Это унизительно, в конце концов! Я не хочу жить и умирать, чтобы скоротать кому-то вечер! Я боюсь... Это страшно, знать, что они уйдут, а ты – останешься здесь. Нас будут вспоминать до гардероба, а если повезет – до метро. Ну же, скажи мне: покойся в мире! А я – тебе... Больше о нас никто ничего не скажет. 
Гор (помолчав; очень мягко): Вы идеалист, милый мой, совсем не знаете жизни. До гардероба обсуждают где номерок и во сколько же мы теперь будем дома, а также нету ли, интересно, на улице дождя? Убедившись, что дождя нет, люди идут до метро пешком, подсталяя лица вечернему ветру, и говорят о другом.
Птаха: С кем живет актриса?
Гор: – если бы, с кем живет актриса! – мне это самому интересно. Есть у меня кое-какие соображения на этот счет... Публика говорит об игре актеров, о том, что режиссер – новатор, о том, что еще и где он поставил, кто и что еще у него смотрел, о звуковом оформлении, о том, что пьеса аллюзирует к другой, если только не является прямым плагиатом, и опять о режиссере, какой особый смысл он хотел вложить, что хотел донести до зрителя – и почему его никто не понял; и что сказал бы по этому поводу Макс. О вас, милый мой, не думает никто никогда. Вас уже забыли. Будьте мягче, терпимее и скромней. Чтобы смеяться и плакать над фильмами и спектаклями, надо иметь большое сердце. Чтобы падать в обморок перед картинами, как Сальвадор Дали, или орать и материться от красоты заката, как один мой знакомый панк, надо иметь сердце громадное, как аэродром. Чтобы поверить книге и, не опираясь ни на что, кроме этого доверия, по иному взглянуть на жизнь, надо иметь в голове зерно мысли, и прорастать ему будет трудно, как через бетон взлетной полосы. А чтобы обсуждать малобюджетность постановки, режиссерские находки и тенденции мирового театра, не надо ни того, ни другого. Не придирайтесь к людям. Не требуйте слишком многого. И поверьте моему опыту – когда ты стоишь на сцене, ты играешь для того невидимого в темноте человека, который верит тебе, всем сердцем верит. Даже если он один во всем зале. И смотришь ли ты против софитов, или стоишь, повернувшись спиной – ты всегда знаешь, где он. Ты его чувствуешь. Это невозможно обьяснить. Но его доверие, оно оправдывает все остальное... все разговоры на свете.
Птаха: А кто такой этот Макс?
Гор: Представления не имею. Но он столько всего знает, что пора бы его убить.
Птаха: Не надо. А как бы Вы – Вы сами – закончили этот спектакль?
Гор (предостерегающе): Дружба с Алешею Днем пагубно сказывается на драматургических вкусах... (задумывается) Я бы сделал хеппи-енд. Значит так: все умерли. Пали в неравном бою с условностями сцены, до основания разрушив декорации. Последним падает занавес. На зрителей. Финальное воскрешение всех  убитых по ходу действия и после – и выход на поклоны! Зал встает на колени и кланяется, кланяется, кланяется...
Птаха: ...умоляя его отпустить?
Гор: Но тщетно! Толпа людей, одетых лягушками, проходит по нему в армейских ботинках, неся бумажного быка и две бочки! Кризис жанра, падение театра и конец света. А впавшая в животное помешательство Магна, голая и перемазанная грязью и кровью, пляшет на руинах танец безумия и смерти, озаряемая огнями еще не остывшего пепелища. Это все... Конец!
Птаха (оглядывая театр, с сомнением): На руинах?
Гор (оглядывая театр, с сожалением): На руинах. (поколебавшись, но твердо): Еще не остывшего пепелища.
Птаха: Значит, не верите мне?
Гор (улыбаясь): Нет.
Птаха: У Вас есть другое объяснение?
Гор (бодро): Есть! Вы рехнулись от всех этих переживаний! Мой бедный идеалистический друг, Вас и так за сумашедшего считали все без исключенья, а теперь вообще в психушку посадят.
Птаха, озаренный, вскакивает и, торопясь, уходит; Гор – за ним, на ходу крича:
Гор: Ну виноват, ну пошутил, как идиот! Дайте по роже – и забудемте! Или без рожи простите!(обернувшись около кулис, в зал): Поздравьте меня – связался с сумашедшим! Но если тут действительно кто-то есть…
Обводит зал слепым жестким взглядом. Зная Гора, могу только пожелать, чтобы здесь никого не было. Уходит со сцены. Пустое кресло стоит одиноко, освещенное софитом. Две руки крепко охватывают его ножки и вытаскивают из-под него голову Змея-Кисули, а за ней – его самого, слегка примятого, но весьма встревоженного.
Док: Сколь много нового узнаешь о себе, лежа под диваном…
Упирается одной рукой в кресло, другую засовывает под него, вытаскивая обратно вместе с вцепившейся в нее Магной. Магна вылазит из-под кресла на локтях, отплевываясь от волос.
Магна: ...голая! тьфу... перемазанная – тьфу! – грязью... пляшет – ты слышал? – освещенная огнями... тьфу! Это все! Конец!
Док (помогая ей встать): У тебя неплохая память на цитаты, дорогая.
Магна: Ему конец, подлецу! Чаша моего терпения перелилась под диваном!
Док (настойчиво): Но ты слышала, что он сказал? Что это театр!
Из-под кресла вылетает туфля – ее пытается нащупать нога в черном чулке. Док берет туфлю, Магна – ногу, и с некоторой попытки они попадают ими друг в друга. Появляется вторая нога – и ногами вперед из-под кресла выползает Марта. Ее длинное платье задирается вверх; Док и Магна то и дело одергивают его вниз каждый со своей стороны.
Марта: Слышала. Хотя, по-моему, чуть раньше это уже сказал Шекспир. И никто не делал трагедии из того, что он это сказал. У него всегда какие-то идеи! Я вообще не понимаю, зачем поднимать из-за этого столько шума!
Какой шум, Марта? Где ты вообще видишь шум? На сцену вылетает Птаха, в глазах его – азарт, в руках – монтировка. Пригодилась! За ним с недоверчивым восхищением и опасливым восторгом – Гор. А вот сейчас будет шум. По глазам вижу.
Птаха: Автора на сцену! Я хочу иметь дискуссию о драматургической концепции и о сверхзадаче роли! Считаю до трех! Раз… А, к черту!!!
Шарахает ломиком по рампе. Что-то трескается – во все стороны летят осколки. Птаха шарахает еще раз.
Птаха (голосом звенящим и страшным): Где режиссер этого гребаного балагана?! Разнесу все к чертям – никакие сборы не окупят! Где он?!
Гор (ежась от удовольствия): Прячется в зале, зараза, думает, не найдем!
Птаха: Ага! (возбужденно ходит по сцене) Если сцена здесь, значит, задник там... предположим. Это не точно. Тогда...  где-то здесь будут кулисы, значит... вот! (указывает в зал – не прямо, но все же вполне верно) Выходи, ты, закулисный бог, страшный только тем, кто о тебе не знает! Выходи, прислужник Мельпомены, покажи всем свое лицо – если оно у тебя вообще есть! Марионетки желают познакомиться с кукловодом! И ознакомить его со своими планами на свою кукольную жизнь! Это странно, но у них есть собственные соображения на этот счет! Выходи, безликий убийца!
Док (подсказывая): Моральный урод.
Птаха: Моральный урод!
Гор: Конь в пальто!
Птаха: Он самый!
Магна: Свинья в картузе!
Птаха: И в других уборах!
Марта: Лицо Трагедии Современной Драматургии!
Птаха: Чего-чего? В общем, ты слышал! И... и... (от себя): ...и претенциозная бездарность!
Прямо на глазах у Птахи на сцену из первого ряда решительно вылазит некто.
Некто (очень просто): Ну? Это, знаете ли, очень грустно, когда интеллигентные люди опускаются до... (молча отбирает монтировку) до грубой брани и неоправданных обвинений. Я не бог, никогда им не был и не хочу быть, я просто... Кстати, лица у меня действительно нет!
Поднимает с пола черную ткань, оказавшуюся длинным плащом с высоким воротником; подвигав ногою плед на полу, отыскивает в его складках котурны с чугунным шагом, железную маску во все лицо и стальную перчатку на правую руку – 
Некто (держа все это в охапке): Это моя работа!
– и надевает их. Теперь он страшен.
Некто (голосом торжественным и бесстрастным): Я – Рок.
Общее молчание. Все в ступоре – их взгляды тупы, как один.
Рок (пробует иначе): Я – Фатум.
Тупое молчание.
Рок (пробует еще раз): Хорошо, Слепая Судьба.
Безуспешно.
Рок (начиная нервничать): Ну, "мене, текел, перес" – помните?
С надеждой вглядывается во всех по очереди; в глазах Гора вдруг вспыхивает осмысление.
Рок (стуча себя пальцем в грудь): Так вот это был я! Я!
Гор: Господа... вот этот гад!
Рок радостно кивает.
Гор: Я узнал его. Это... Рок!!!
Где-то высоко ударяют литавры и раздаются ужасные железные шаги. Все запрокидывают головы. Шаги, гремя все громче и громче, спускаются по кругу все ниже и ниже. Все ежатся и жмутся друг к другу. Доволен один только Рок.
Рок (запрокинув голову тоже): Это я! Это железная поступь Рока. Под ногою его крошатся звезды и рушатся миры. Трепещите моего приближенья!
Все заметно трепещут. Шаги, достигнув звучания нестерпимого, вдруг останавливаются с лязгом, достойным товарного поезда, где-то совсем рядом, где-то… прямо здесь! Вспыхнув, два ослепительных луча освещают темный провал двери – там… никого нет.
Рок (неохотно): Это было Явление Рока обреченным. Да, сильное место... было бы. (обвиняющая пауза; всем неловко) А что вы все на меня так смотрите? Смотрите на того истерика, который сорвал мне одну из лучших мизансцен! Как будто в этом спектакле у меня их так много! Зачем вызвали меня на сцену раньше моего выхода?!
Док (несколько из-за Гора): А не надо было вестись на провокацию!
Рок (с величественным жестом): А Вы, юноша, еще даже не умерли, чтоб безнаказанно дерзить Судьбе! Но я Вас заметил. И запомнил... (пройдя между ними, становится посредине в театральной позе) Но так или иначе – я здесь! Готов приоткрыть покров над тайнами ваших судеб. Что вы хотите знать о том, что будет с вами? По одному вопросу!
Птаха: Когда я умру?
Рок: В 29. Дальше!
Гор: Какой смертью? Я.
Рок: В постели. От болезни. Дальше!
Док: Умру ли я своей смертью, в глубокой старости, и желательно…
Рок: Нет. Нет. Дальше!
Док: "Нет-нет" в смысле "да" или "нет-нет" в смысле "нет"?
Рок (немного обалдевши от подобной казуистичности; строго): Это уже второй вопрос!
Птаха (подсчитав на пальцах): Офигел, в 29?! Мне уже 22!!
Гор (отошедши от шока): Я – в собственной постели?! Я – в собственной постели?!! 
Рок: Вижу, вы недовольны своей судьбой. Воля ваша. Я удаляюсь. (хочет шагнуть обратно в зал)
Магна и Марта становятся перед ним плечом к плечу. Рок глядит на них удивленно – и это его роковая ошибка. Молодые люди успевают встать между девушками, и Рок оказывается перед живой стенкой. Наивный Рок делает шаг вправо – стенка тоже. Он делает два шага влево – с тем же успехом.
Рок (раздумывая вслух): Вроде интеллигентные люди, не шпана какая-нибудь….
Док (соглашается, закатывая рукава): Да вроде нет…
Рок (надменно): Господа, господа... (заглянув в глаза всем по очереди, кротко): Не бейте меня.
Птаха (совершенно искренне): А мы тебя бить не будем…
Все, кроме него (подступая на шаг ближе): Ага!
Птаха (с надеждой): ...правда ведь?
Рок: Господа! С представителями высших сил так обращаться нельзя!
Марта (давно хотевшая что-то сказать): Ах!.. Ах ты!.. (задыхаясь, ищет слова для самовыражения): Ах, как ты нас (без запинки возводит небоскреб модернистской конструкции) – так, значит, можно! А как мы тебя (загибает по-женски изящный пассаж из двенадцати однокоренных слов) – так, значит, нельзя? Где справедливость, ты (всем персоналиям и абстрактным понятиям, упомянутым в сравнении с Роком, крепко икается, но в спектакле это не отражено) – пф..! расписной свинопляс!!!
Последнее обвинение добивает Рока, и он садится на пол там, где стоял. Все, забыв про него, глядят на одну только Марту. Рок легко мог бы убежать, даже просто спокойно уйти – если б сам не уставился на нее, как на новые ворота.
Марта: А что это вы все на меня так смотрите?
Птаха (Гору, растерянно): Я... Я понял только, что он, кажется, нехороший человек.
Гор (Птахе, гордо): Я понял даже, что она осуждает его в резкой форме!
Док (зачарованно): Она – поэт... Как вы не видите? Это же надо так сказать! "Расписной свинопляс"!.. Обычным людям, вроде как вы или даже я, это недоступно! (Магне, растроганно-нежно поднимая ей челюсть): Верни челюсть в исходное положение, дорогая. Вывихи ее трудновправимы.
Рок (всплеснув руками): Это как же надо не понимать закон причинно-следственных связей, чтобы так хамить Судьбе! Давайте, валите все на меня!.. (невинно): Неужели вы думаете, что я вас боюсь?
Гор (здраво): Я бы боялся. Все-таки трое мужчин против одного абстрактного понятия...
Рок (варясь в собственном сарказме): Ой! Трое мужчин…
Птаха (напоминая): ...и две сирены, фурии и гарпии в одном лице.
М и М: Ага!
Рок: Ты сам-то понял, что сейчас сказал?
Птаха (честно): Не понял. Но мне вдруг стало страшно. Почему-то.
Судя по всему, страшно стало всем. Девушки гордо выпячивают бюсты.
Рок: На всякий случай учтите: я бессмертный…
Гор (оптимистично): Бивали и таких!
Док (философски): И не таких бивали…
Гор: Стоял тут один тоже. Бессмертный и бесплотный. Мечтал сделать с нами то, что мы сейчас будем делать с тобой.
Все, кроме Птахи: Ага!
Рок (резво ретируясь): А что он хотел с вами сделать?
Все смотрят друг на друга, а затем – на Рока.
Птаха (неуверенно, с видом уклониста и попутчика): А может, мы его просто... Ну там, изобьем до полусмерти и отпустим? Пусть ползет на все четыре стороны!
Рок вытаскивает белый платочек и нервно промокает лоб.
Гор (заинтересованно): Это сдача города или флаг парламентера?
Рок (поспешно): Флаг парламентера! 
М и М: Сначала – дело, потом – разговоры!
Рок (торопясь начать): Милостивые государи!.. и вы, ведьмы, тоже. Почему это вы все, люди, так возмущены предопределенностью судьбы? Да, она предопределена – и ничто не властно ее изменить! Но почему вы всегда рассматриваете это как принуждение, как чужеродную волю, как надругательство над свободой выбора?! Почему вы все считаете Судьбу враждебной силой?! Почему вы всегда только боретесь с ней и прете против рожна?! Что за неблагодарность! Да, у вас только одна судьба – но вы сами выбрали ее, став тем, кем стали! Да, вы не можете ее изменить – но это вы делаете ее такой, какая она есть!
Птаха: А мне ты не так говорил…
Рок: Я всем вру разное! В зависимости от их сиюминутных мировоззрений. Я же только мечусь, как полковой санитар в разгар битвы при Ватерлоо!…
Гор (вполголоса): И ведь все врет, стервец…
Рок (сурово): Щас сам врать будешь!
Все (Гору): Тс!
Рок: ...всеми силами пытаясь заставить вас прожить вашу настоящую жизнь, а не ту, которую вы себе сами придумали вот здесь! (показывает  пальцем на голову; непонятно только, зачем он выбрал для этого висок и вращательные движения руки) Почему вы никогда мне не доверяетесь? Почему вы всегда стремитесь жить вопреки мне? Почему вы вспоминаете обо мне тогда, когда некого обвинить в последствиях собственных ошибок?
Док (задумчиво): Господа… А вдруг он правду врет?
Рок (искренне; приложив руку к сердцу): Я правду вру!!! Положа руку на сердце.
Гор: Ага. И кирпичом по башке, когда не ждешь.
Рок (уставляя палец, гневно): Вот! Кирпичом по башке – это Судьба! А то, что вытащил тебя из деревни в столицу…
Гор (поправляя): Из очень маленького городка.
Рок: …из очень маленького городка – это не Судьба!
Гор (скромно): Это я сам.
Рок: Вот! И в этом вы все!
Гор: Это ты сейчас так говоришь. А вот если бы я остался в своем Недоплюйске – все было бы по-другому.
Рок (чуть не плача): Да не было бы по-другому! Не могло быть по-другому! Могло быть только так! Ты так потешно мечтал стать актером...
Гор: Э-э, не совсем...
Рок (не заметив): Еще раз говорю вам, хоть и тщетно: доверьтесь своей судьбе!
Гор (недоверчиво): Тебе доверься...
Птаха (с подозрением): ...а завтра тебе трамваем отрежет ногу.
Рок: Значит, тебе лучше без ноги!
Птаха (обиженно): Почему это?
Рок (устало машет рукой): Долго объяснять…
Птаха: Не знаю, что такое "свобода выбора" – мое неотъемлемое право! А разрушить цепи судьбы просто.
Рок (ехидно): Это как же?
Птаха: Прервать привычное течение жизни. Ни слова не говоря, сесть в поезд и уехать. Прямо сейчас встать и отправиться на вокзал, чтобы успеть на ночной поезд, взять билет в один конец, если они будут – и выскользнуть из сети судьбы.
Рок: Не опоздаешь. И билет тебе будет. Тебе – будет. Потому что этот поезд и есть твоя судьба. Ты не мог на нем не уехать. Что вы так привязались к этой свободе выбора – нету ее у вас! То есть, у вас-то она есть – хоть увыбирайтесь! – но для меня-то ее не существует. Поймите, что бы вы там не навыбирали своей свободной волей – я изначально знаю, что вы выберете! Я уже читал эту книгу!! Я знаю, что будет дальше!!! (взяв себя в руки): Поэтому я бесстрастен…
Магна: Он гонит!
Птаха: Гонит!
Марта: Гонит!
Док (Року): Ты гонишь.
Рок (взвизгивая): Не слушай их! Они теологически неграмотны!
Гор (Року): Они вообще идиоты. Я рад, что ты это заметил.
Док: Однако же ты имеешь любимчиков.
Птаха: Да-да-да. И даже в древне-греческом эпосе об этом недавно опять писали…
Рок: Имею. Ну и что? Могут быть у меня свои сердечные склонности? Или, по-вашему, абстрактное понятие – это уже не человек? Эх... Где он, тот человек, которого любит Судьба? Во-первых, он доверяет своей Судьбе. Он не досаждает ей депрессиями, с пониманием относится ко всем ее пролажовкам, не лезет ей под руку с удовлетворением сиюминутных желаний, которые он в угаре мгновения принимает за смысл жизни, и наконец, не ломает ее планов своим упорным сопротивленьем ее трудам. Уф!.. Во-вторых, он заинтересовывает Судьбу собою. Он хочет быть достоин того, чтобы Судьба им занималась! Но, люди, посмотрите же на себя! Почему ваша мания величия всегда проявляется в комплексе неполноценности?! Почему все ваши амбиции уходят только в гордыню и тщеславие?! Почему вы боитесь прожить свою жизнь и только завидуете чужой?! Я тысячи лет занимаюсь своим ремеслом, я склепал бесчисленное множество судеб, и мне ли ставить в упрек, что я покровительствую тем, кому мне весело покровительствовать! Желайте лучше! Желайте большего, желайте по максимуму, желайте невозможного! Все остальное – скучно...
Птаха (застенчиво): Мне кажется, я мог бы позабавить Судьбу…
Магна: А я могла бы ее заинтриговать.
Марта: А я могла бы ей понравиться.
Док: А я мог бы с нею договориться.
Гор: А я мог бы напускать ей пыли в глаза! Я умею! (после паузы): Но не хочу. Мне скучно. 
Рок: Вот! (достает из-под плаща распечатку): Вот эта пьеса, где каждая реплика и каждая ремарка пропечатана черным по белому. Вот пресловутая Книга Судеб, ваша жизнь и ваша смерть! Открыть ли мне ее?
Магна: Н-не надо. Пока. Скажи сначала, чем кончилось...
Рок: Кончилось хорошо – в конце все умерли. В конце всегда все умирают. В конце концов умирают все, разве нет? Это и называется хеппи-енд.
Марта: Один глупый вопрос. (торопясь): Бог есть?
Общее молчание.
Птаха: Э...
Магна: Щас начнется... (вполголоса) Религиозная оргия...
Гор (вполголоса): Конфессиональная вакханалия...
Док: Видишь ли, Марта... Это хороший вопрос – но не для нас. Мы существуем только там (хочет с достоинством кивнуть на пьесу, но попадает  в глаз Року, непотребно свернувшего из рукописи подзорную трубу и зорко поглядывающего  издалёка) тьфу ты, черт! извини – на бумаге…  Мы – вымысел.
Марта: Если Бог вездесущ – значит, Он есть и в нашей пьесе. А если Он – первопричина всего, значит, Он больше, чем драматург.
Гор (презрительно): Женская логика! (заинтересованно): И..?
Марта: И значит, Он мог бы нас спасти! Работа у Него такая... Собственно, Он вообще единственный, кто мог бы это сделать. У Него монополия на этот вид деятельности.
Гор: Почему же Он нас до сих пор не спас?
Марта: Но мы же Его не просили! С какой стати Он станет лезть не в свое дело?
Гор: И как , по-твоему, Он нас спасет?
Марта: Ума не приложу. Это Его профессиональные тонкости! Ну, например... Ну, или вот... Ну, если б я была Им, я бы сделала так: чтобы крыша театра разломилась, и на сцену упали золотые лучи живого солнца, и ангел в белом бы сказал: "Всем спасибо! Все свободны!" и порвал пьесу в мелкие клочки, и все пели бы и танцевали...
Док: ...на обрывках рукописи. Марта, ты поэт! Точно тебе говорю. Начинай писать – у тебя получится.
Все остальные: Проси, Марта! Проси!
Марта: Господи Боже, это Марта. Не смотри на нас, что мы все смеемся. Магна смеется, потому что боится, Птаха – чтобы казаться взрослым, Кисуля – потому что привык насмехаться, Гор – потому что совсем дурак (одобрительный хмык, неизвестно чей – кажется, Гора), а Рок – потому, что это его профессиональная обязанность. Но Ты будь умнее – хотя бы потому, что Ты старше и опытней – и прости нас всех за это, и извини меня за то, что я Тебе все объясняю. Спаси нас, пожалуйста, если можешь – а если не можешь, то все равно спаси. Заранее благодарна за любой ответ. Твоя Марта.
Все с надеждой смотрят вверх. Долгое ожидание. Кхм! Все культурно, проявляя должное уважение к религиозным взглядам ближнего, возвращаются к своим баранам.
Гор (напоминая): "Это и называется хеппи-енд…"
Рок (не забывши про глаз): Кому и конец света – хеппи-енд! Кто посмеет заглянуть в глаза своей Смерти? Кто решится протянуть руку к Книге Судеб? Иди сюда, мальчик –  я выбрал тебя добровольцем.
Птаха, избранный Роком, нигилистически мотает головой и вызывающе прячется за Гора.
Рок (продолжая): Кто первый отыщет в ней свое имя? Кто первый откроет тайну замысла о себе? Кто вынесет бремя знания? Кто бесстрашен духом?..
Все неподвижны и немы. Гор делает шаг вперед.
Гор: Я!.. знаю, кто. (оборачивается взглядом, ища Дока – того нет) А где он?
Рок: А где она? (в панике ищет пьесу, брошенную им куда-то сюда, дабы освободить руки для эффектных жестов)
Змей-Кисуля сидит на полу в глубине сцены, подобно индийскому божку, окруженный широким кругом горящих плошек. В них корчится бумага…
Марта: Он..? Он..?
Рок (хватая ртом воздух): Пироман!!! Он сжег Книгу Судеб!
Док (грея руки): Я был неправ. В этой пьесе было все: и яркий талант, и пылкость воображения, и огонь вдохновения… иначе бы она не горела. Боюсь, ее юмор был слишком искрометен…
Рок (нахватав воздуха на целую фразу): Рукописи не горят!
Все с опаской косятся на него и вопросительно уставляются на Дока.
Док (пожав плечами): Это была машинописная копия.
Все аплодируют и обнимают друг друга.
Марта: Теперь все будет по-другому?!
Док: Нет, теперь все будет точно так же. Просто огонь красивее всего на свете… (куртуазно): Кроме присутствующих здесь дам.
Рок (устало, к залу): Нет, вот просто так взять и сорвать кульминационный момент! Впрочем, что еще от них ждать? А!..
Безнадежно машет рукой; вдруг, схватившись за сердце, как подкошенный, падает в кресло.
Рок: Воды мне…
Все поспешно кидаются к нему со стаканом.
Рок: ...я умываю руки! (томно опускает пальцы в стакан и промокает виски; Марта и Магна обмахивают его веерами) Не надейтесь, что этот вопиющий акт вандализма что-то изменит в мировом порядке вещей. Вы по-прежнему порожденья чужого ума и собственность пьесы!
Док (затягиваясь самокруткой из обложки): Современная литература... (заходится в приступе кашля): ...смерть для легких! Я так и не узнаю того, что знал ты. Я сжег ее, не читая. Но когда последние страницы корчились в огне, чернея и плавясь, я видел, как плыл текст, изменяясь строками и целыми абзацами. Я не пытался его прочесть. Я верю в счастливый конец этой пьесы и сжег ее в знак непоколебимой веры в счастливый конец.
Рок (прижав уши): А... драматург?
Док: А драматург нервно курит в сторонке. Мы сделали конец лучше, чем у него. Завидует, собака! Простимте его?
Гор (подумав): Простим. (подумав еще): Когда побьем после спектакля.
Магна: Ближе к фабуле! Будем мы уже умирать или нет?
Гор: Мы не можем умереть. Мы никогда не жили.
Птаха: Но мы существуем! Так живы мы или нет?!
Все переглядываются. Рок жмет плечами.
Марта (стесняясь по-большому): Можно я сумничаю? В смысле, попробую…
Гор (строго): Но только один раз!
Марта (торопясь и наступая на собственные слова): Есть живые и мертвые, есть люди и... и другие создания, есть реальность и вымысел – и есть место, где все это есть. Да что там! Там вообще есть все, что есть, и все, что только может быть, и все, чего не может быть вовсе – там есть все, и это место называется Жизнь. А то место, где ничего нет, потому что ничто не может там быть, называется Смерть. Там нет ничего... (решительно): И нам там делать нечего!
Гор (иронично хмыкает): Женщину хлебом не корми – дай ей только сказать ерунду какую-нибудь... (рисует в воздухе не восторженную, но одобрительную фигулю) ...до которой ты сам все не мог додуматься.
Птаха: Что-нибудь... (извлекает из руки неопределенный жест) ...не вполне лишенное смысла.
Док: И даже не вопиющую глупость!
Магна (Марте, уверенно): Я знаю, где мы. Мы в раю!
Молодой Человек в Белом (появляясь из ниоткуда): Можно и так. Вообще-то вы в жизни вечной. Я – Энох, и встречаю вас потому, что я единственный из людей, кто попал сюда, минуя смерть. Я – привратник у двери, которой входят те, кто не умер, потому что никогда не жил.
Гор (припоминая): Где это я мог про тебя слышать?.. Или в книжке читал?..
Док: Что, правда? Живой Энох? Можно потрогать?
Гор: Лучше не надо. Все-таки небеса. (Эноху, положив руку на сердце, искренне): Поверь, мы делали все, чтоб сюда не попасть.
Энох: Я верю.
Птаха (меланхолично): Не все…
Гор (удрученно): Сам вижу, что не успели…
Птаха (отстраненно-назидающе): Дорожить надо было мгновеньями жизни быстротекущей…
Гор: Да?
Птаха: Да.
Гор (после паузы): Сцен устраивать не надо было, понты кидать и ломаться, и своей иронией деморализовывать мои авангарды.
Птаха: Да?
Гор: Да!
Энох: Господа, здесь, на продвинутых небесах, существует такой высший способ общения – телепатия. И если вы желаете, например, сказать друг другу что-либо непечат…
Оба раздраженно оборачиваются к нему с непечатными выражениями лиц.
Энох (покладисто): Понял.
Гор и Птаха: Да?
Энох (ковыряя носком паркет, многозначительно): М-да…
Гор (переводя тему): А чего это у вас так пусто и темно?
Энох: Это в вас пусто и темно. Освободитесь от смерти внутри себя. Сбросьте оковы страха, железными обручами сковавшего ваши сердца. Раскройте души! Раскройте глаза! Подумайте о чем-нибудь прекрасном! (Гор доверчиво зажмуривается) Прислушайтесь…
И недаром. За сценой слышна вдохновенная брань, в дверь ползет угарный дым, от которого Марта и Энох начинают кашлять, и в клубах дыма в дверях появляется черное существо, немалое в плечах и с рогами на голове. Оно разгоняет рукою дым и оказывается просто мотоциклистом, перебравшим с антуражем. С ним за руку идет тонкая девушка, как две капли воды похожая на Гора и даже одетая так же. Увидев друг друга, они с разбега молча падают друг другу в обьятья. Остальным везет меньше. Заметив их сквозь рассеивающийся дым, мотоциклист издает мстительный вопль и кровожадно уставляет на них палец. Палец в черной перчатке дрожит от предвкушения расправы.
Мотоциклист (свирепо, аки рыкающий лев): Разбежались в ужасе!!!
Никто никуда не разбегается, все с достоинством прячутся друг за друга. Он снимает шлем, тряся волосами – это Мур.
Мур (устрашающе): Забыть меня хотели?!
Все наперегонки кидаются его обнимать.
Мур: Дамы! Господа! Дамы! Нет, нет – дамы! Не устраивайте свального греха! (поощрительно сопротивляется)
Гор (пытаясь докричаться до обьятого): Том?!
Мур: А то?! Кто б еще тряс ее четыре часа на мотоцикле?
Юлия: И два раза чуть не потерял посреди леса, дурак!
Док: Два раза! – и не потерял? Дурак…
Гор: Пустите меня к нему! Или его – ко мне! Мне жизненно необходимо его обнять!
Мур: Да-да, пустите нас друг к другу! Мне нужно ему что-то сказать! (прорывается сквозь объединенные обьятия и для начала дает Гору по шее)
Гор: Зачем?
Мур: За шкафом! (дает по шее еще раз) За издевательства над несокрушимым духом, временно находившимся в недостойном положении. Так вот, жди гостей! По дороге мы обогнали одну твою подружку. Она стопила милицейский уазик.
Марта: Какая экстравагантность!
Гор (бледнея): Такая... такая истеричного типа худая брюнетка? Апофеоз Авитаминоза с зубами на вырост и глазами, как милицейские мигалки... Волосы стоят вверх, будто она только что посмотрела на себя в зеркало...
Мур (безжалостно): Она самая.
Гор (сползая на пол): А я всегда думал, что рай – там, где нет бывших подруг.
Док: Спокойно! Райские высоты – в наших руках. Численный перевес за нами. Наша стратегия безупречна. С нами Бог!
Все с надеждой оглядываются.
Док: В риторическом смысле…
Гор (нервно): А давайте поскорее прибегнем к нашей безупречной стратегии. А то я боюсь... Командуй!
Док: Птаха – гаси свет! Магна – дверь на замок! Все – на пол! Никого нет дома…
Птаха щелкает выключателями, но с каждым новым щелчком свет разгорается все ярче.
Птаха: Я не могу его погасить! Никто не может его погасить! Этот свет – негасимый! Он совершенен и бесконечен! 
Гор (истошно): Не пошли! Думай о друге, а не о теологии!!!
Слышно, как в отдаленьи трясут входную дверь. Бряцает железная цепь и грюкает замок. Гор обреченно мотает головой. Слышно как, приближаясь, одна за другой раскрываются двери. Пауза – и удар в дверь. И еще, сильнее. И еще один. Неизвестно, о чем думает Птаха, но он первый бросается подпирать дверь спиной. За ним – все остальные, включая хрупкую Марту и тонкую Августу, которые не столько подпирают собой дверь, сколько смешат этим других подпирателей, поднимая, таким образом, их боевой дух. Удары становятся невероятно сильными, дверь сотрясается, их ноги неудержимо скользят по полу.
Док: Как справедливо замечено в какой-то книжке, трудно и ни к чему переть против рожна. Бесполезно сопротивляться бульдозеру, грядущим дням и лучшему в человеке. Рассыпаемся на счет "три!"
Все (торопясь): Раз-два…
Док: Три!
Все отскакивают от двери – и вовремя: она падает вместе с куском стены. В образовавшийся проем вываливаются как попало не ожидавшие такого подвоха счастливые люди во главе с вышеприложенной брюнеткой в яркой автостопной майке с надписью: В ДЕРЕВНЮ! К ТЕТКЕ! В ГЛУШЬ! В САРАТОВ! Они не оглашают сцену матом, они смеются и помогают друг другу вставать, в то время как в новопроломленный проем выходят и выходят все новые люди. Все они ярко одеты, все они веселы и разговаривают между собой, не обращая внимания на наших героев, и все они чем-то заняты. Кто-то несет стулья, кто-то – цветы, кто-то обносит всех бутербродами и чаем. Четверо молодых людей выкатывают по поверженной двери белый рояль и прилагают заметные усилия к тому, чтобы поставить его посередине сцены, но останавливаются на достигнутом где-то слева. Молодой человек из клана не нашедших себе применения от нечего делать садится за фортепьяно и играет негромко, словно бы для себя, вспоминая или подбирая какую-то тему. Девушка в белом, с китайским разрезом глаз, проходит вдоль задника сцены, открывая высокие белые окна от пола до потолка – за ними голубое небо и белые облака. Свет на сцене становится солнечным, живым и радостным. Входит Девушка с веслом и становится на стул посреди сцены в позу одноименной статуи. На ее голову немедленно водружают птичку и пишут фломастером на бедре всякие общеизвестные слова – например, "Арт лонга, вита бревис". Ее последовательно превращают то в Девочку на шаре, то в Жницу Васнецова, то в Венеру Боттичелли… Пробегает взвинченная вереница, тащащая на себе стремянку, скотч, куски ткани, низку воздушных шаров, гроздь серебряных колокольчиков и пластмассовый плющ. Они с разбегу тормозят перед захламленным креслом, наскоро, но очень красиво драпируют его в голубую ткань и по ошибке, но очень красиво обвивают плющом Гора, стоящего рядом со скептическим видом и руками, сложенными на груди, приняв его, очевидно, за столб. 
Гор (оглядываясь; безлично, но к Птахе): И вот это что, и вот это все – это как бы рай?
Птаха: Это не рай. Это лучше. Это жизнь вечная.
Гор (тоскливо): Отчего я не умер, когда еще мог?
Птаха: Обычная вечная жизнь. Ты привыкнешь, просто не сразу. Это нелегко – быть свободным и бессмертным... Но оно того стоит. Смотри, смерти нет. Это – жизнь, и она – настоящая. Истинно только то, что вечно. И...
Гор аккуратно раскрывает ему рот и плотно затрамбовывает туда пирожок с проносимого мимо подноса. Для надежности Гор еще закрывает ему рот рукой, делая вид, будто помогает жевать. На лице его – самоотверженный стыд за ближнего своего. Птаха еще пытается что-то сказать через дважды заткнутый рот, затем – объяснить на пальцах, потом машет рукой на это дело и взглядом кидает эстафету Року, сидящему в свободном кресле на авансцене без всякого занятия. Тот охотно складывает пальцы домиким и, уютно вытянув ноги, пускается в финальный монолог.
Рок: О несчастных и счастливых, как говаривал Ганс Христиан – здравствуйте, дорогой – о живых и мертвых, о существовавших когда-то и не существовавших никогда, и о пребывающих вечно (взглядывает на часы) мне нужно успеть рассказать вам за последние десять минут спектакля. Поэтому, с вашего позволения, вкратце пробегусь по персоналиям, пробегающим мимо... Кто попался – я не виноват! (щелкает пальцами): Занавес потихоньку!
Занавес вздрагивает, всколыхнувшись, и начинает свое медленное, незаметное и неуклонное движение к концу пьесы.
Рок (потирая руки): С кого бы это... О! (уставляет палец) Алеша День прячется за кулисою со стаканом валерьянки! Ну что сказать о нем плохого? Надергав сцен из фильмов ужасов и фраз из умных книжек, связал их в бессвязную историю, которую без фуршета...
Гор (Птахе): Нет!!! Не смей этого делать! Бог знает, какую гадость они кладут в эту мерзость! Знаю я эти шведские столы... Немедленно выплюнь все, что сожрал!!! Сию же минуту вспомни что-нибудь тошнотворное, например... (его взгляд упирается в Китса – тот отвечает ему доброжелательной улыбкой) ...например, что-нибудь!
Китс (подходя): С чем пирожки?
Гор: Да вот, прыгало тут…
Китс (задумчиво): Мяукало душераздирающе?
Птаха протестующе трясет головой.
Китс: Ешь смело, дружок – они не из кошатины. (проходит мимо)
Гор (с поджатыми губами и взглядом возлагателя венков): Очень смешно. Нет, серьезно. Шутка-убийца. (Птахе): Выплюнь сейчас же, я сказал!
Птаха (Року, сквозь пирожок): Я не отравлюсь общепитовским пирожком! Я умру другой смертью! Скажи ему!
Рок: Он утонет.
Гор и Птаха (вместе): Как???
Рок: Очень странно. В прекрасный солнечный день, пришедшийся на восьмое июля, он вдруг, никому ничего не сказав, сядет на корабль, идущий в неизвестном направлении, и уплывет на нем, неизвестно куда и зачем. Ночью над Тирренским морем разразится гроза. Переждав шторм в открытом море, все суда благополучно вернутся к своим берегам – погибнет только одно. Вся команда останется жива – кроме одного человека. Море выбросит его десять дней спустя, неподалеку от того места, где он садился на корабль. Тело будет изувечено так сильно, что не подлежит опознанию.
Птаха (радостно): Так может, это будет не он?!
Рок: Никто без рыданий не сможет смотреть, как это неукротимое биение жизни, это ослепительное человеческое сердце, это... (отворачивается как бы по делу) ...это полуденное солнце, отражавшееся в его крови, будет лежать изуродованной склизлой грудой. Будут плакать даже старые моряки, перевидавшие на своем веку утопленников. (Птахе): Это будет он.
Гор: А ты откуда знаешь?
Рок: Я? Действительно, откуда бы мне... (разводит руками) 19 июля 1822 года он будет предан огненному погребению прямо на берегу... Он умрет, оставив неоконченной поэму "Торжество Жизни", совсем молодым, не дожив до своего тридцатилетия несколько недель. Такие дела.
Птаха стоит, закрыв глаза. Его пальцы ломают переносицу.
Гор (Року, тихо и злобно): Борзометр шкалит?! Борзянок обьелся?! Не мог сказать хотя бы: назавтра после дня рожденья?.. Все ж не так обидно.
Птаха ударяет себя ладонью в лицо и убегает, расталкивая людей.
Гор (ему вслед): Ты что, расстроился?.. (к Року): Он же воды боится! Он же плавать не умеет! (бросается за ним) Постой, ты его не так понял! Я тебе сейчас сам все объясню!
Рок: Байрон, Джордж Ноэль Гордон… э!
Гор показывает ему отнюдь не приличный жест и убегает вслед за Птахой.
Рок: Байрон, Джордж Ноэль Гордон, лорд, по совместительству – великий английский поэт, был известен своими стихами и (возвысив голос, вслед Гору) своим невыносимым характером, за что его все обожали и никто не любил! (прислушивается – ответа нет; продолжает другим голосом) Бесполезно рассказывать его биографию: она на треть вымышлена его обожателями и ненавистниками, на треть – им самим и на треть – мною. Я любил его, если вы заметили. Он был кумиром, идолом, богом! Мировая слава ревела перед ним, разбиваясь о его разочарование, как волны океана – о ноги Колосса Родосского. Его гением восхищались лучшие поэты его времени. Он был знатен, богат, независим. Он был счастлив в любви... Но любил я его за другое. Это был ясный, гордый, ищущий дух. Я все думал тогда – сколько земных благ нужно обрушить на человека, чтобы он утонул в своей счастливой судьбе и забыл о том, что он – дух и пламя, и о том, что счастье – это не только не все... это вообще ничто. Счастье – одна из самых дешевых вещей, на самом-то деле. Вам, людям, всегда было трудно это понять... Но он не купился! Он уехал в Грецию сражаться за освобождение чужой страны – и погиб там за абстрактное понятие Свободы. Он был тяжело ранен... лихорадка... заражение крови... Он лежал в походной палатке, умирая, и – его здесь точно нет? – ни на секунду не сумел впасть в забытье. Это была долгая и тяжкая агония. Только в день смерти он ненадолго уснул – и, проснувшись, умер. Сравнив тот мир и этот, он отдал предпочтенье лучшему. Он отошел безмятежным…
Китс (внимательно слушавший все это время, склонив голову набок): А..?
Рок: А! Воинские почести, несостоявшееся погребение в Пантеоне, отказ в погребении в Вентсмирском аббатстве, долгое возвращение домой, в Ньюстед, где уже… нет! Это история тела, а не человека. А он никогда не был телом, родившимся, чтобы прожить свое и умереть. Никогда.
Китс тихо аплодирует.
Рок: Вы единственный здесь, кто меня слушает! Остальные веселятся... Вы очень внимательный и добрый, хотя и застенчивый молодой человек. Хотите, я скажу вам, когда вы умрете?
Китс (взявшись за грудь и морщась): Догадываюсь…
Рок: В 1821 году.
Китс: Я так примерно и полагал. (пауза) В начале или в конце?
Рок: Зимой. В феврале.
Китс: Лучше бы в декабре, конечно. (уходит задумчивый)
Рок молча соглашается, что в декабре, действительно, было бы лучше.
Рок (вполголоса): Умер в 26, так и не дожив до настоящего признания. Удивительные, радостные, легкие стихи – даже не верится, что он писал их, мучимый долгой, тяжелой, изнурительной болезнью... Туберкулез свел его в могилу, оборвав душистое цветение бледного хрупкого цветка, так и не раскрывшего все свои лепестки. Жаль…
Док (страшно веселый и окруженный друзьями обоего пола): А как умру я? Неужели не своей смертью?
Все хохочут.
Рок: От своей руки. Острая депрессия.
Все перестают ржать. Док улыбается, пожимая плечами – ему стыдно.
Рок: Отравился.
Док: Удачно?
Рок (глубоко задумывается): Удачно. В смысле: сразу же. Цианистая соль. (Док одобрительно кивает) Мгновенная смерть. Только тело потом выглядит неопрятно... А душа еще хуже.
Крики за сценой: Ананас! Ананас!
Крики Птахи: Что на вас? Что на вас? Нам самим не хватит!
Общее ликование прерывает роковые размышления. На рояль вылазит Птаха, сияя во все стороны, как ничей рубль – у него в руках подозрительно громоздкий ящик, покрытый магниной шалью.
Птаха (перекрикивая всех): Люди, любите меня, любите! Я вам сейчас все равно что ангел! (сдергивает зубами шаль – в его руках ящик шампанского) Если б я не вспомнил вдруг, совершенно случайно (отбивается ногой от протянутых рук) по счастливой ассоциации – а!!! (над его ухом хлопает пробка бутылки в руках Гора) с ума сошел?.. В общем, светлой памяти герцога Кларенса!
Аплодисменты и повсеместное хлопанье пробок. Все пьют в память друг друга.
Герцог Кларенс (поднимая ответный тост): Светлой памяти, мистер Шелли!
Рок: Герцог Кларенс-то тут при чем? Ну да ладно, раз затесался: порешен в застенке по приказу родного брата, герцога Глостера; по преданию, утоплен в бочке с вином. (от сердца): Вот ведь бывают люди-паразиты!
Загадочный голос: Бывают паразиты и не люди…
За занавесом – восхищенные возгласы "О, милорд!" "Ах, милорд!", аплодисменты, визги, аханья и звуки падения дамской чести и обморочных тел. Входит длинноволосый белокурый юноша, очень бледный, с подведенными глазами и накрашенным ртом. Все это не очень, но как-то странно – однако объясняется просто (и лучше, чем многие подумали), ибо юноша одет, как классический вампир: черный плащ, стоячий воротник, белая манишка – да он, собственно, вампир и есть. Внешность декадентская. Вид скучающий. Приветствовав собрание общим поклоном, он извлекает бархатный футлярчик, а из него – нечто; демонстративно надевает на верхний ряд зубов это нечто, оказавшееся резиновым предохранителем, проводит пальцем по клыкам, показывая, что они безопасны – и начинает целоваться со всеми. Все в восторге целуются с вампиром; тонкоорганизованные особы падают без чувств от первого в обьятьях последнего.
Вампир (смущаясь на публику): Да право же…
Рок (восхищенно): Его Светлость лорд Рутвен! Первый литературный вампир, дитя эклектических фантазий лорда Байрона. Как персонаж, был рожден вышеназванным лордом в 1816 году, но покинут еще в колыбели, в виде недописанного отрывка никогда не написанного романа. Как кумир пылкой молодежи и властитель девичьих грез, был рожден в 1819 Джоном Полидори, выходившим недоношенного в меру своего скромного таланта и выведшим его в свет в своем собственном рассказе "Вампир". Европа пала к его ногам и лежала в них тридцать лет!  О нем писали новые и новые книги, о нем ставили и ставили пьесы, о нем, представьте себе, пели оперы! Так или иначе, а все последущие литературные вампиры – его отпрыски, насколько бы не превзошли они темной славой своего прародителя, ныне забытого. Своим успехом он создал... (ищет в воздухе подходящий термин) прецедент! Обратите внимание, господа – вот он, тот, с которого все это началось! Вот он – тот, без которого ничего бы этого не было!!! (указывает на лорда гневным пальцем, но спохватывается и, не желая быть уличенным в антивампирских настроениях, спешит закончить рассказ) Ни разу не умер – следовательно, жив до сих пор. Несмотря на особую уязвимость вампиров как биологического вида (лорд Рутвен согласно кивает) ни один из многочисленных передельщиков сюжета о лорде Рутвене не рискнул посягнуть на жизнь Великого Родоначальника Вампирических Персонажей. (лорд Рутвен легко раскланивается)
Рутвен: Господа, я не один.
Рок (к небу): Только не он!
Голос из-за кулис: Если не он – то кто же?!
Рок: Граф Дра… О нет! (уткнувшись, рыдает в занавес)
Входит темноволосый стриженный юноша, лицо бледно до зелени, губы белы до синевы, глаза покрашены в пурпур, ногти – в антрацит, ботинки – армейские, фрак – кожаный, распахнутый на груди, под ним – черная майка с издевательским слоганом "Заколи Меня Осиной!". Внешность вызывающая. Вид наглый. Он непринужденно сморкается в занавес и как бы нецеленаправленно проходит всем по ногам, по пути посмотрев на Рока в профиль и наградив его задумчивым взглядом.
Рок (голосом больного всеми зубами сразу): Граф Дракула… Воплощенный ужас!
Рутвен (меланхолично): Владик, не плюй в салат – его все равно никто не ест…
Рок (а-парте): Мера перевоспитания – осиновый кол.
Дракула с неземною тоскою смотрит в салат. На весах его зрачков качается явная дилемма. Он выбирает путь компромисса и, оставив салат, плюет в компот. Рок награждает наглеца убийственным взглядом, выдержать который способен только вампир. Дракула нагло выдерживает – что, впрочем, и неудивительно. Бесстыжая рожа.
Рок (мудро игнорируя): Рожден Бремом Стокером в 1897 году, с тех пор и по сей день – вампир №1 в мире. Давно не имея связи со своим оригиналом, является скорее собирательным образом современных представлений о вампире. За ним числятся сотни книг, фильмов, сериалов, комиксов и даже, представьте, порнопродукции. Он умеет быть любым – ужасным и смешным, высокохудожественным и низкопробным, и даже – о верх виртуозного притворства! – якобы возведенным к собственному оригиналу…В 1931 году его играл великий Бела Лугоши! – а ради этого, знаете ли, стоило быть написанным. Убиваем в каждом романе или фильме – тем не менее до сих пор живее всех живых. Всех не переколете! А так как вариантов графа, преобразованных в соответствии с духом времени и на злобу дня, столь же много, сколько лет проведено им в массовой культуре – более ста! – то остается только смириться с его присутствием в наших сердцах. Граф вечен!!! (отчего-то рыдает)
Рутвен (меланхолично): Владик, не плюй под стол – там тоже гости…
Рок демонстративно стонет и отворачивается от вампиров, совершенно случайно при этом натыкаясь на Гора. Стон его самопроизвольно переходит в зубовный скрежет, Рок привстает на цыпочки, берет Гора за грудки и начинает методично трясти, при этом все пытаясь приподнять его в воздух. Ему отчаянно мешает рост – как свой, так и Горов, а еще больше – их разница.
Рок: Ты кого придумал? Ты кого, стервец, придумал? Ты только посмотри на своего!.. Нет, ты лучше полюбуйся на них обоих!!.
Гор: Да Вы, батенька, шовинист! Что Вам сделали несчастные кровопийцы?
Рок: Ты можешь мне объяснить, зачем сюда явились эти двое?!
Гор (политкорректно): Они всегда вместе ходят. Наверно, не без причины. Уж какие есть!
Рок: Нет, ты можешь мне объяснить, зачем они притащили друг друга сюда?!
Гор (честно): Не могу. Здесь такая гнетущая скука... (в доказательство своих слов зевает на последнем – на полузевке, в озарении, от изумленья защелкнув челюсть): Могу! Из ненависти друг к другу. Они мстят друг другу нашей вечеринкой! Вот упыри!
Человек из-за занавеса (перевешиваясь; тревожно): Монстра Франкенштейна не видали?
Гор: Опять сбежал?!
Рок (холодно): Ваш монстр – вы его и спасайте.
Человек из-за занавеса: Только Франкенштейну не говорите… (исчезает обратно)
Птаха (выходя вместо него и оглядываясь): А я его понимаю – в смысле, монстра. Если б он меня столько не кормил – в смысле, Франкенштейн – я б ему вообще шею свернул.
Гор: А я думал, Вы пацифист.
Птаха: Я пацифист. Но монстр, сшитый из кусков мертвых тел и оживленный электричеством, может принадлежать к любой другой школе мысли... (покусав губы, громко): Господа! А давайте скинемся по десятке с человека...
Гор (ловя его мысль в полете): ...и по пятнашке – с вампира! и покормим его. А что он ест?
Птаха (голосом профессора по монстрам): Запомни: все монстры, сшитые из кусков мертвых тел, едят электричество!
Гор (шаря по карманам в поисках денег): Жетоны на метро не сгодятся?
Идея находит повальный отклик и похвальный энтузиазм. В руках фокусника появляется шляпа – он выкидывает из нее зайца и собирает в нее деньги. Вся сцена с радостью и весельем роется в карманах и скидывается кто чем богат. Рутвен, проходя мимо, небрежно бросает в шляпу кошель с золотом. Дракула, проходя мимо, небрежно его забирает. Птаха вынимает батарейки из фонарика. Рок отдает часы. Девушки снимают серьги и кольца и передают по рукам. Шляпа исчезает в глубине сцены, сопровождаемая оживлением и досадою недодавших.
Рок (раскланиваясь издалека): Доктор Виктор Франкенштейн – прекрасный человек, прекрасный ученый, один из самых прогрессивных умов своего времени, допрогрессировавший до самых печальных последствий. Убит при загадочных обстоятельствах. Убийц его никогда не нашли. Кому была нужна его смерть?.. Мери Годвин выдвигает в одноименном романе странную гипотезу о каких-то евгенических экспериментах покойного, якобы и повлекших за собой столь трагичный финал. Якобы он выращивал в пробирках ужасных гомункулусов... (раскорячившись, изображает вышеупомянутого персонажа; в самый разгар пантомимы на его плечо опускается чья-то страшная рука) А!!! (резко оборачивается и оказывается лицом к морде с огромным ужасным чудовищем) Фу, напугал до полусмерти... Никогда – никогда, слышишь? – никогда не подходи ко мне сзади! Не люблю. Вон! (показывает пальцем на сцену) вон там все уже, а ты почему все еще тут? Господа, чей монстр? Заберите монстра! Чей гомункулус бродит по окрестностям без цели в жизни и определенных занятий? Развели чудовищ – так не бросайте их на произвол судьбы! (пристроив монстра, без перехода возвращается к теме) Но не знаю, не знаю... Не знаю, можно ли верить писателю, заклейменному общественным мнением как провозвестник жанра научной фантастики? Мери прожила долгую жизнь и написала еще много хороших книг, но ни одна из них не повторила успеха "Франкенштейна". (содрогается, вспомнив, очевидно, монстра) И слава Богу!
Оглядывается по сторонам и видит, что рассказывает это исключтельно сам себе, ибо никто больше его не слушает. Все как-то незаметно рассосредоточились здесь и сгруппировались там, на залитой огнями, шумной, людной, веселой сцене. Никто не хочет томиться с ним у занавеса, и даже последние двое оставшихся заняты чем-то подозрительно-частным, а не судьбоносными тайнами. Нашарив по карманам какую-то мысль, Гор сильно стремится изложить ее Птахе и ненавязчиво тянет куда-то за рукав. Птаха не тянется. Не бросая тянучих поползновений, Гор начинает делать следущее: вздыхать, заводить глаза, снимать с его плеча воображаемый волос, поправлять манишку и вообще вести себя намекающе.
Птаха: Что Вам надо, чужой незнакомый молодой человек?
Гор объясняет на языке эзоповых жестов. Птаха таращится в меру недоуменно.
Гор (наконец): Вы сами знаете, что.
Птаха (озадаченно): Да?
Гор: Вы обещали. Вы сказали: как я мигну – так Вы сразу…
Птаха (облегченно): А! Я (показывает на себя не без иронии) – обещал! (размешивает в воздухе быстрорастворимый скоротающий жест). Я обещал. Я думал, ты забудешь!
Гор: Забудь, что ты там думал! Держи слово! Давай о чем договаривались!
Птаха: Нет, ты прямо, при всех, вслух скажи – чего те от меня надо?
Гор смотрит ему прямо в душу; в его взгляде – недвусмысленное желание вывернуть ее наизнанку.
Гор (проникновенно): У Вас совесть есть?
Птаха (подозрительно): Может, и есть... А что это?
Гор осуждающе смотрит в упор. Птаха мучительно сдвигает брови и делает умное лицо, пытаясь сам догадаться, что же это за слово такое и из какого, интересно, оно языка.
Птаха (озабочено): А оно должно у меня быть?
Гор осуждающе смотрит в упор.
Птаха (неуверенно): У меня есть, но мало. Самому не хватает!
Гор хрустит пальцами. Его осуждающий взгляд фокусируется в красную точку прицела.
Птаха: Ну где я тебе, где..? У всех на глазах, что ли..? Кругом – куча народа! (драматическим жестом обводит сцену)
Гор: Хотите – там. (показывает за правую кулису) Хотите – там. (показывает за левую кулису) Хотите – здесь. (показывает на подиум) Наши дамы станут вокруг и поднимут юбки, как в сказке про принцессу и сто поцелуев, а все остальные закроют глаза.
Птаха: Ага. (недоверчиво оглядывает зал) Закроет кто-нибудь глаза!
Гор скрежечет зубами. 
Птаха: Ладно, уговорил. А волшебное слово?
Гор: Раздевайтесь!!!
Птаха: Тю... (взявшись было за первую пуговицу) Плохое у тебя волшебное слово. (застегивает ее обратно) Мне не нравится!
Гор садится на пол и плачет от бессилия пробудить в Птахе чувство ответственности.
Гор: И этот человек клялся мне в вечной дружбе..! Говорил, что ради друга способен на все..! Что может даже…
Птаха (коротко и поспешно): Ц! (подумав): Вы меня растрогали. Я готов даже принять всерьез собственное обещание… (еще раз все взвесив, вдруг неожиданно расстрельным жестом рвет на груди рубаху): На!!! (смяв и бросив через голову): Подавись своей рубашкой!..
Гор (счастливо): Спасибо, родной! (ловит ее в полете)
Птаха несколько раз кланяется в пол и с невыразимой неподкупностью протягивает кулак.
Птаха: …и своими пуговицами! (ссыпает их в Горову ладонь) Не нужны они мне.
Гор: Спасибо, родной! (счастливо): Брюки снимайте…
Птаха: И этот человек клялся мне в вечной дружбе! Говорил, что за друга отдаст все! Что может даже…
Уходит за занавес, бурча и расстегивая брючный ремень; за ним – Гор, на ходу развязывая узел рубашки. Занавес начинает колыхаться, вчерне намечая жизнедеятельность за ним.
Голос Птахи: Что еще мне снять?!
Голос Гора (примирительно): Ботинки можете оставить…
Из-за занавеса немедленно вылетает ботинок, за ним – другой, за ними выходит полуодетый Гор, извиняющеся улыбается и, собрав беглую обувь, исчезает снова.
Голос Птахи (старательно-язвительно): Спасибо, друг. Жила. Жмотина. Жлоб. Буржуин. Тебе кто-нибудь говорил, что в голом виде ты похож на орангутана?
Голос Гора (искренне): Спасибо, друг. Ты первый, кто сравнил меня с чем-то человекообразным... (истошно): Че вытаращились?! Никогда не видали голого Гора?!
Из-за занавеса выпархивает стайка на лету умирающих от смеха девушек.
Птаха (назидательно): Поспешность должно проявлять в процессе переодеванья где попало! (выходит из-за кулис полностью одетым: в Горовых штанах и Горовой рубахе навыпуск, ища, куда бы пристроить Горову же бандану; за ним, через несколько секунд – и сам Гор, элегантный, как вампир, и красивый, как собственные фотографии)
Гор (дружелюбно): Сами Вы буржуин и сами жмотина, а долг публичного человека – радовать глаз. По этому поводу я обязан быть похож на себя самого. (откидывает волосы со лба и действительно становится похож на чьи-то портреты) Лак!
Птаха (наставляя баллончик): Голову!
Гор наклоняется, Птаха распыляет лак на старательно-небрежные пряди.
Гор (тревожно): Красиво?
Птаха (одобрительно): Б-ве!
Гор уходит, весь из себя Евгений Онегин, вызывая вспышки неконтролируемого восхищения по ходу следования. Птаха насмешливо смотрит вслед, перекидывая в руках баллончик – но вдруг, вспомнив, находит свою вечно лезущую в глаза прядь и, размотав прямо перед глазами, чтобы лучше видеть, распыляет лак на нее. Баллончик падает на пол. Руки Птахи взлетают в воздух, рот судорожно хватает его же. Сам Птаха, стоически не издав ни звука, еще лишь несколько секунд изображает из себя метиса раненой птицы и агонизирующей рыбы – и с полным самообладанием начинает  медленно и осторожно снимать лак с век.
Магна (наблюдая с интересом): Что это ты делаешь?
Птаха (разлепив правый глаз, хладнокровно): Не видишь – ресницы ставлю.
Магна: По-моему, это делается проще…
Птаха (с достоинством): Мы простых путей не ищем!
Августа (выглядывая из-за Магны): Да, это по-мужски! Содрогаюсь в восхищении.
Магна: Я тоже. Только мужчина способен на подвиг ради макияжа!
Уходят восхищенные, содрогаясь.
Птаха (продирая глаза): Дуры вы, дамы. (с большим сомнением): Скоро так будет делать весь мир!
Док (проходя мимо): Обязательно.
Птаха (устыдившись своего утопизма): Ну, или хотя бы все прогрессивное человечество…
Рок: Какой балаган! Какие вы все, люди... легкомысленные! Зачем вам тайны жизни и смерти, если все равно вам нужен один только миг?! Ведь он и есть ваша настоящая жизнь – и только в нем вы живете по-настоящему. Я видел, как зарождался кислород на этой планете, безвидной и пустой, я видел первую белковую форму, провидя за белком большое будущее – и я увижу, как погаснет солнце и мертвым мерзлым прахом рассыпется ваш мир. И все станет, как прежде... темно и пусто. (повиснув на занавесе): Я к вам хочу!!!
Никто не обращает на него внимания. Все веселятся, один Рок в одиночестве прикован к занавесу своими эпилогическими обязанностями, которые заметно его удручают. К тому же он явно не видит в них никакого смысла (кроме как испортить ему вечер) и гонит уже как попало, себе под нос, лишь бы отбрехаться поскорей. Со сцены его неоднократно звали, теперь все реже – скоро вообще забудут, что он есть!
Рок (смотрит на часы – часов нет): А!.. Все, читаю финальный монолог! Все равно скоро конец. Где моя роль? (незаметно ищет ее в рукаве) Сейчас, сейчас... Как сейчас помню: "…и кости их истлели в могилах"
Мимо пробегает, случайно столкнувшись с ним, воздушная девушка в развевающемся белом шифоне, с вплетенными в волосы белыми цветами. Рок продолжительно смотрит ей вслед.
Рок: Но там точно было что-то про могилы... Смысл тот же, но как-то оно... Счас!
Перестав скрываться, вытряхивает из рукава тексты; одна из бумажек падает, чья-то рука поднимает и подает ему. Рок, гримасничая, пытается разобраться с ролью.
Рок (себе под нос): Э-э... "потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышлений, ни знаний, ни мудрости..."
Банановая кожура пилотирует через его плечо и падает на авансцену.
Рок: ...одни безобразия. (поддевает кожуру ногой и отфутболивает по полу обратно; бумажку комкает и сует в карман; радостно): О! (читает сценически-проникновенно, но не без души): "Бывает нечто, о чем говорят: смотри, вот это новое! – но это было уже прежде в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не не останется памяти у тех, которые будут после. Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем..."
Хочет взять паузу, но именно в этот момент где-то за занавесом раздается короткий девичий визг и звук падения тела, за ним последовательно – еще четырех и фарфоровый звон, гармоничным и радостным аккордом перекрывающий обрывок фразы: "…и найду того, кто раскидался тут кожурой!" Вместо паузы Рок стыдливо закрывает лицо ладонями и начинает неприлично хихикать – хотя что тут смешного, объясните мне, пожалуйста! Отхихикав, Рок озирается по залу – не запалит ли кто? – и, сделав лицо жены Цезаря, читает голосом диктора с канала "Культура":
Рок (искренне): "И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем, ибо все – суета и томление духа. И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе…" (прервавшись, извиняется жестом и недовольно оборачивается назад)
В перспективе сцены мертвые люди съезжают с предметов мебели на пол, корчась от смеха и хватаясь друг за друга. Не смеется один Гор. Судя по его скромному лицу, высказался о чем-то именно он, а судя по невинным глазам, это что-то касалось непосредственно живых. Рок смотрит на Гора досадливо – очевидно, он слышал больше, чем мы.
Рок (мстительно): "А блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, которые делаются под солнцем. Потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все – суета!"
Китс подходит сзади и становится за его плечом; склонив голову, внимательно слушает, заодно кося одним глазом в текст.
Рок (воодушевляясь): "Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их, а после они отходят к умершим. Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них покрыта мраком. И любовь их и ненависть уже исчезли, и нет им более части вовеки ни в чем, что делается под солнцем. Все идет в…"
Китс (прерывая): Не согласен. Категорически не согласен! (показывает пальцем в тексте там, там и сям) Грубо, говоря, излишне прихотливое плаванье по стихам. Мягко выражаясь, вульгарный подгон цитат. Кто так конспектировал Екклесиаста – руки бы обломать!
Девушка на постаменте встает в позу Венеры Милосской, заломив руки в локтях высоко за спину; ей драпируют покрывалом бедра.
Рок (страдальчески): Милый мой... Зачем Вам точные цитаты, когда кругом столько красивых девушек? Мне многие тысячи лет, я, наверно, отстал от жизни и чего-то не понимаю... Шли бы Вы лучше туда, где коктейли раздают? (на его лице – мечтательная грусть прикованной цепью к забору парковой скамейки)
Китс молча уходит.
Рок (вздохнув): "Все идет в одно место – в одно место?! – в одно место, все произошло из праха и возвратится в прах…"
Птаха (появляясь сзади и активно теребя его за рукав): Знаешь, какую фишку он задвинул себе на могилу, прямо на памятник? (взмахивает подбородком, стремясь указать на удалившегося Китса)
Рок (радуясь случаю отвлечься): Эпитафию, наверно.
Птаха: Ага. Слушай: "Здесь покоится тот, чье имя написано на воде…"
Рок (выдержав восхищенно-скулосводящую паузу, как и положено интеллигентному человеку): Да… И что это значит?
Птаха: Не знаю. Но я плакал. Почему-то.
Рок: Не плачь. У тебя тоже красивая эпитафия. "Кор Кордиум" написано над тобой вместо имени. "Сердце Сердец".
Птаха: Красиво, только как-то слишком... (рисует в воздухе несколько восходящих жестов, один другого неопределенней, и задумчиво поднимает глаза им вслед; Рок – тоже, сделав ладонь козырьком): ...слишком понятно.
Рок: Вполне себе непонятно! За что тебя так приложили – ума не приложу!
Птаха: Пусть у меня не вполне понятно – но это ничего. А у него непонятно, зато совсем...  А это уже кое-что!
Рок: Да ты!.. Да ты!.. Да ты знаешь, какую ты корку отмочил на собственном погребении? Да ты б сам из гроба встал, только б на это посмотреть! Я уже говорил, что тебя предали огню?..
Птаха: Да. Как языческого бога. (садится на пол, как языческий бог – очевидно, бог Всепоглощающего Внимания)
Рок: Ну... несколько не совсем. Просто никому не хотелось возиться с распухшим трупом, разбитым мордой о скалы и обкусанным рыбами. А так – закатали в простынь, обложили ладаном, прочитали за упокой да подожгли.
Птаха: Красиво горело? (Рок кивает) Представляю себе цвет, в который окрасили пламя морская соль и византийский ладан... Воняло ужасно? (Рок кивает) Представляю себе запах полуразложившейся плоти, пересоленой и подгоревшей…
Рок: Когда погребальный огонь угас и дотлели зола и пепел (улыбается радостно и стыдливо) тебя не нашли там. Твоего праха (улыбается еще радостней и ищет, куда отвернуться) – его не было, и напрасно его искали. От твоего тела ничего не осталось – исчезло бесследно, будто не существовало никогда. Ты сгорел весь, без остатка, не оставив на этой земле ни тлена, ни праха, ничего, в чем торжествует Смерть.
Птаха: Как это: ниче... От меня ничего не осталось?!
Рок: Не совсем. Твоя жизнь прочертила путь светлой звезды в теплом сумеречном небе – и след ее ясен и ярок...
Птаха: ...и виден через века, тра-ля-ля. Где-то я все это уже читал. Но я!.. (вскакивает на ноги) – я!!! Неужели от меня (мотает волосы на палец, теребит рубашку, бьет ладонями по бедрам) от меня, рост 172, волосы русые, глаза серые, от меня, человека, любившего полуденное солнце и парусные корабли, кофе по утрам и поэтов старой школы, раскрытые окна и людей, которых я любил – от меня, от этого меня ничего не осталось?!
Рок: Я же сказал: не совсем. Ты оставил здесь свое сердце. Его нашли, разгребая ногами пустой остывший пепел, когда…
Птаха (немедленно): Живое?
Рок (кивает): С глазами и говорящее. Я тебе что, сказку про Данко рассказываю?! Обычное человеческое сердце, опаленное пламенем, но не сгоревшее в нем. Огонь не страшен огню, Смерть не властна там, где ее нет, и ничто не в силах отнять у Земли то, что принадлежит ей по праву.
Птаха: Все равно – не может человек такое отмочить. (подумав): Даже после смерти.
Рок (покладисто): Человек не может. Но ты это сделал!
Птаха (недоверчиво): И ты веришь?..
Рок: Я рассказываю. (жмет плечами) Легенды – моя работа.
Птаха (еще недоверчивее): И все верят?..
Рок: Все слушают. (показывает вокруг)
Упоенное полукольцо самообразовавшихся слушателей провожает взглядами его руку. Рок – царь и бог плотно сбившейся аудитории, шикающей друг на друга, чтобы не пропустить ни одного его слова.
Рок: А ты веришь?..
Птаха (подумав): А я верю. Почему-то.
Слушатели дружно разражаются аплодисментами и восхищенными возгласами – все восхищаются Роком как рассказчиком и хотели бы послушать историю еще о ком-нибудь – вот хотя бы, например, и о себе. Птаха растворяется в их восторге как-то совершенно незаметно. По-ту-сторонние поклонники и особенно поклонницы улыбаются Року, говорят ему что-то, спрашивают, берут за руки, обнимают за плечи, смеются – он давно уже повернулся к залу спиной, но все еще честно пытается отыграть свою роль.
Рок: Счас я..! Подождите, у меня тут.. где мои тексты?! – у меня тут как бы роль.. Счас! (начинает разбираться с килограммом бумаги, бессистемно складированным у него по карманам; пытается развернуть бумажку – разворачивается что-то не то; читает бегло, ищущим голосом): Доколе не порвалась серебряная цепочка и не разорвалась золотая повязка – не дергайте меня! – и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо – кто ставил стаканы на роль?! – колесо над колодезем – поздравьте меня, я текст свой посеял – и.. О!! (переворачивает листок вверх ногами)
Развернувшись наконец к залу, он читает наконец-то по-настоящему, медленно и страшно, погружая зал в состояние гипнотического транса:
Рок: "В тот день, когда задрожат стерегущие дом, и согнутся мужи силы, и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось…"
Текст захватил его; он читает взволнованным голосом, положив руку на горло, глаза бегут по строчкам; видно, что текст он читает впервые и сам поражен им
Рок: "И помрачатся смотрящие в окно, и запираться будут двери на улицу, и замолкнут дщери пения…"
Он один на темной пустой авансцене, глаза его обращены в зал, а взгляд – в грядущее и ужасное; в одной руке – текст, в который он не хочет смотреть, другой он отводит край почти закрывшегося занавеса – в щель виден свет, и девушка-статуя, с ног до головы завернутая в покрывало, в позе Аллегории Скорби с надгробия, или Ангела с Потушенным Факелом.
Рок (читает против воли): "И высоты будут им страшны, и на дороге ужасы, и зацветет миндаль, и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и уже готовы окружить его на улице плакальщицы – ах, Боже мой!! (последний возглас радостен, но так неожидан, что все вздрагивают)
А это всего лишь Китс вышел в щель занавеса, отведя его одной рукой, а в другой держа разноцветный коктейль в витиеватом бокале, с трубочкой не короче спирали самогонного аппарата. При виде коктейля позабыв про катаклизмы, развеселившийся Рок в обнимку с бокалом перевешивается обратно за занавес, предоставив залу долюбоваться своей спиной в оставшиеся минуты спектакля. Китс, забравший у него текст, пробегает глазами пару строк и со вздохом складывает бумажку. Он читает по памяти, откинув голову и прикрыв глаза, читает ясно и мечтательно, с тихой радостью и какой-то прозрачной грустью, читает, как и должен читать поэт. Девушка-статуя стоит в перспективе распахнутых краев занавеса, как в раме на картине: это Сикстинская Мадонна с низкою наглых ангелов, развалившихся на случайных облаках, и двумя склонившимися перед нею безымянными персонажами массовки. Она – единственное и последнее, что еще видно в неотвратимо закрывающийся просвет.
Китс: "И возвратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу, Который дал его
И познал я, что все, что делает Бог, пребывает вовек; к тому нечего прибавлять и от того нечего убавить; и Бог делает так, чтобы благоговели перед лицом Его
Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было, и Бог воззовет прошедшее"
(заканчивает, но, подумав, добавляет будто бы от себя):
"Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце…"
Руки его все это время складывают бумажку с текстом в самолетик; сложив, он словно бы обрывает сам себя на полуфразе, и запускает самолетик за занавес, в кого-то невидимого нам; при этом и сам почти исчезает за занавесом, оставив только держащую его край руку. Одновременно с этим Рок разворачивается наконец к залу и, подняв бокал неопределенно-широким жестом вверх и вдаль, говорит, смеясь, голосом веселым и уже совершенно по-ту-сторонним:
Рок: Если там есть кто-нибудь – занавес, пожалуйста!
и поспешно просачивается боком в совсем уже сузившуюся щель, на ходу с чудовищным звуком дососавши-таки свой коктейль. Руки их отпускают занавес одновременно – и он смыкается за ними, всплеснув краями; за ним немедленно раздается взрыв смеха. По занавесу ходят тени, и сам он мягко светится, как ладонь, прикрывшая свечу. Еще около полуминуты с той стороны слышны голоса, шаги смех, стук, звон, настраивающиеся инструменты, живой гул неразличимых отсюда звуков – беспечный, беспечальный, сиюминутный шум невероятной сладости бытия. Где-то отдаленное фортепьяно забывчиво повторяет одну и ту же отстраненную тему, отражаясь эхом в сквозной пустоте невидимого пространства. Звуки доносятся словно из другой реальности – и странно подумать, что нас разделяет лишь полотнище непрозрачной ткани. Оно незаметно надувается и медленно опадает. Это дышит Жизнь. Внезапно падает занавес. Он обрушивается со свистящим шумом – тяжелый, помпезный, обветшалый; от удара его об пол поднимается белесое облако пыли. Тишина. Полная тишина. Блеклый занавес с тяжелыми складками и зловещей позолотой еще белеет в полумраке безжизненным отраженным пятном. Медленно угасает остаток света – и уже не видно ни занавеса, ни сцены, ни зала, ничего. Тьма. Абсолютная тьма. Господа актеры, мы держим самую провальную паузу за весь спектакль – и держим ее до конца. Мы играем торжество Смерти – пока не начнут аплодировать.*  Вот тогда – конец. Всем спасибо!

* (Или не начнут. Вот тогда – абзац. А чего сразу – Титомир?!)