ЮЛИЯ МИНИОТЕНЕ

           ВЛЮБЛЕННАЯ МУЗА ЭРАТО

ТРАГИКОМЕДИЯ

Действующие лица:
ЗЕВС – отец семейства, верховное божество.
МНЕМОЗИНА – его жена, домохозяйка, мать муз.
ЭРАТО  						
КАЛЛИОПА
КЛИО
МЕЛЬПОМЕНА      их дочери, музы.
ЕВТЕРПА 
ТЕРПСИХОРА
ТАЛИЯ
ПОЛИГИМНИЯ
УРАНИЯ
ЯРОСВЕТ ЗВЕЗДОХВАТОВ – поэт.
ТОЛИК – тоже поэт, сосед и верный собутыльник.
АЛЛА – жена поэта Звездохватова.
ПОЧТАЛЬОН
ХОР добропорядочных граждан.

     ДЕЙСТВИЕ 1

ЗЕВС, МНЕМОЗИНА, ХОР в углу сцены, немного позднее МУЗЫ. 
Воскресный полдень на Олимпе. Благородное семейство Зевса и  Мнемозины поджидает своих  дочерей – муз на традиционный обед. Сцена представляет собой хорошо обставленную комнату, на стене мишень для игры в дротики, на заднем плане окно. Посередине длинный стол, покрытый скатертью и уставленный приборами. Зевс, отец семейства, в домашних тапочках ерзает в огромном кресле-качалке, он явно изнывает, занимая себя вялым чтением разлапистой газеты. Его жена Мнемозина вертится тут же, она, как и всякая женщина, всегда находит, чем себя занять, теперь протирает салфеткой и без того идеально чистые стаканы. Между собой, как и положено небожителям, разговаривают почти «высоким» стилем. 

ХОР. Люди, узнайте историю мук и страданий
          Бедной Эрато, возлюбленной дочери Зевса,
          Слушайте правду, как сердце бедняжки разбилось 
          На миллион кровоточащих болью осколков.
          Слушайте все и залейтесь слезами в печали!
          Мы начинаем. Готовьте платки и салфетки.
ЗЕВС (отрывается от чтения газеты, в сторону хора) Хватит горланить! Чего вы шумите без толку?
          И в воскресенье от вас ни житья, ни покоя!
          Брысь! Уходите отсюда, собранье лентяев,
          Если вам нечем заняться – идите подальше.
ХОР (гордо) Нас не прогонишь – мы голос и совесть народа,
          Правду послушать полезно богам и героям,
          Пусть мы уходим – но сами, по собственной воле,
          Нечего спорить с невежей, пускай и с Олимпа. 

Хор удаляется, сохраняя, однако, чувство собственного достоинства, Зевс опять пытается читать газету – не выходит.
  
ЗЕВС (ворчливо) Сколько же можно! Ну, где они ходят, девчонки?!
           Так легкомысленны, так непочтительны к старшим!
           Сказано в полдень – так хоть бы одна появилась,
           Это смешно наконец-то: обедать под вечер!
           В чем бы другом проявляли такое единство,
           Эти едины в одном - в опозданьях к обеду!  

 Больше не в силах сидеть на месте, вскакивает, пару раз нервно проходит туда - сюда по комнате, берет дротики, один бросает в мишень, промахивается. Воровато оглядывается на жену, та стоит к нему спиной, тогда подбегает  к мишени, быстро  втыкает дротик в центр.  

МНЕМОЗИНА (ехидно) Что, с молнией как-то сподручней?
ЗЕВС (раздраженно) Как ты спокойна! Все трешь бесконечные склянки!
          Ты ведь им мать, брось же тряпку, подумай о главном! 
МНЕМОЗИНА (спокойно пожимает плечами) Да, я им мать, что с того? Успокойся, утихни,
          Выпей настойки пиона, чего кипятиться?
          Печень, того и гляди, превратится в Везувий,
          Сердце заколет, подскочит давленье от нервов,
          Ты ведь не юноша, главное – это здоровье,
          Так что поменьше эмоций, побольше терпенья. 
          Почки, сосуды…
ЗЕВС (гневно перебивает) Сосуды! Давленье! Настойка!..

Внезапно гаснет свет, грохочет гром, сверкает молния, через секунду, когда свет загорается снова, в проеме окна появляется УРАНИЯ. У нее под мышкой какие-то чертежи и таблицы.

УРАНИЯ. Я опоздала?
МНЕМОЗИНА. Ты первая. 

Зевс садится в кресло, закидывает ногу на ногу, демонстративно берет газету, углубляется в нее.

УРАНИЯ. Папочка! (целует в щеку). Мамочка! (целует в щеку). Видно,
          магнитные бури,
          По гороскопу период не очень удачный: 
          Год обезьяны, к тому же луна в Водолее…тьфу! (плюет излобно бросает чертежи в угол)
          Нет, невозможно! Смеяться теперь, или плакать?
          Предназначенье мое растворилось в тумане, 
          Что же такое, ведь я астрологии муза!
          Я к Галилею врывалась, когда пожелаю,
          С ним проводила бессонные звездные ночи!
          Бруно за честь почитал принимать меня дома, 
          Как он горяч был, как страстен, мой милый Джордано,
          Я до сих пор не забыла его поцелуев,
          Крепких объятий и жаркого шепота в ухо! 
          Или, к примеру, Коперник, один из любимых…
          Что же теперь? Чем, скажите, прогневала, небо!
          Лишь гороскопы одни, да хрустальные призмы,
          Карты «Торо», шарлатаны сплошные и воры!
          Скоро останется только бродить по вокзалам,
          Там вдохновлять на гаданье заезжих цыганок,
          Ну а по праздникам тренировать космонавтов,
          Мыть их скафандры и в тюбики складывать пищу! 

Во время всего монолога Урания то и дело страстно заламывает руки, поднимает лицо к небу, отчаянно жестикулирует.

МНЕМОЗИНА. Ну, ну, успокойся! (подходит, ласково гладит по голове) такое вот время 
           Настало!
          Надо меняться. Отец тоже… дротики мечет.

Зевс возмущенно фыркает и с еще большим преувеличением углубляется в чтение газеты. Снова грохочет гром, сверкает молния, на секунду гаснет свет, а когда зажигается, в проеме окна появляется КЛИО.

КЛИО. Я опоздала? Мамочка! (целует в щеку). Папочка! (целует в щеку). Сестренка! (обнимает).
МНЕМОЗИНА (укоризненно появившейся дочери) Бледная, тонкая, как на ветру паутинка!
           Что ты дрожишь, мой листочек осиновый, что ты трясешься?
           Не весела, не румяна,  в глазах – ледяное безмолвье.   
КЛИО. Тут от тоски побледнеет пурпурная Эос!
          Люди не могут никак разобраться с минувшим,
          Будто история их – двусторонняя шуба,
          Нынче вот так поносил, а потом – наизнанку!
          Черное делают белым, а белое – черным,
          Я задыхаюсь от их препирательств безумных,
          Кто из злодеев добрей в историческом смысле!
МНЕМОЗИНА. Ну, ну, дорогая, мужайся! (подходит, ласково похлопывает по плечу). Нам
           всем нелегко…
ЗЕВС. Только не надо про дротики, это излишне! (все больше закипает, в знак протеста опять закрывается газетой)

В следующие минуты свет опять то гаснет, то зажигается, гремит гром, сверкает молния, в оконном проеме поочередно появляются КАЛЛИОПА, ЕВТЕРПА, ПОЛИГИМНИЯ, ТЕРПСИХОРА. На теле ТЕРПСИХОРЫ намотаны странные цепи, ремни, на голове рожки, на шее ошейник, на ногах высокие лаковые сапоги. Ее волосы заплетены в дреды. Она практически вваливается в комнату, ее с любопытством окружают сестры, даже ЗЕВС против воли отрывается от газеты.

ТЕРПСИХОРА. Ма! Па! (поднимает руку в вялом приветственном жесте).
СЕСТРЫ (наперебой) Ты откуда теперь? Что за цепи? Хи-хи, посмотрите, ошейник! Садо-мазо?
ТЕРПСИХОРА (устало) Двое суток писали балет «Эротический сон амазонки».
ЗЕВС (отбрасывает газету) Кто же поставит? Неужто, маэстро Виктюк? 
          Что за бред?! Что за вид?! Ты прической похожа сейчас на Медузу Горгону!
ТЕРПСИХОРА. Этот имидж подходит для новых моих изысканий,
          Да, к тому же, с горячей водой иногда перебои
          А прическа такая не требует частой укладки (поправляет волосы),
          Все равно там, где новое слово в балете родится
          Дым тако-о-ой, что по-русски сказать коромыслом,
          И не видно ни лиц, ни причесок, ни…прочих деталей!
          Но признаться, по правде, самой интересно, что выйдет,
          Это все же приятнее, чем вдохновлять на рекламу! (хихикает).
ЗЕВС (грозно) По общагам порхаешь?! Таскаешься по коммуналкам?!
          Может быть, пристрастилась к курению травки восточной?
ТЕРПСИХОРА (закусив удила)  Ну, пускай коммуналки, в них чувствуешь общность народа
          И единство желаний, особенно утром, в уборной (хихикает)
          Молодые таланты не могут позволить пентхауз!

Их перепалку как раз вовремя прерывают новые раскаты грома, в проеме окна появляются, обнявшись, МЕЛЬПОМЕНА и ТАЛИЯ. Они приветствуют родителей, сестер.

МНЕМОЗИНА (целует обеих) Вы вдвоем?
МЕЛЬПОМЕНА. Да, увы нам, но чистые жанры сегодня не в моде,
          А простому народу гораздо приятней контрасты.
ТАЛИЯ. Так ведь тоже неплохо: смеяться и поплакать и все вперемешку,
          От великих страстей велики, как на зло, и морщины.
МЕЛЬПОМЕНА. А мешки под глазами с утра – это так неприлично!
ТАЛИЯ. Это так неестественно!
МЕЛЬПОМЕНА. Глупо!
ТАЛИЯ. Противно природе!
МНЕМОЗИНА (опасаясь новых конфликтов) Ну, садитесь за стол, вы же видите, папа не в 
          духе,
          Так не станем сердить его больше, чем он рассердился!  

Музы двигают стулья, переговариваются, пересмеиваются, шушукаются, что-то шепчут друг дружке на ухо, даже, кажется, щиплются и толкаются,  в общем, ведут себя как самые обычные молодые легкомысленные особы. Зевс и Мнемозина чинно, сообразно статусу, усаживаются во главе стола. Одно место остается свободным.

ЗЕВС (грозно) Где же Эрато?
ТЕРПСИХОРА (хихикая) Снова последняя! Папа, метни в нее дротик! 

Общий смех, оживление. Свет гаснет, в проеме окна появляется ЭРАТО. Она влюблена, это видно невооруженным взглядом, ее мысли очень далеко, возможно, там, откуда она только что прилетела.

ЭРАТО. Здравствуйте все!
МНЕМОЗИНА (встает, подходит к дочери, целует) Дорогая, ты так задержалась!
          Раз в неделю могла поспешить, проявить уваженье,
          Все пришли, отложили заботы (на ухо) отец негодует!
ЭРАТО (простодушно, с глупой счастливой улыбкой) Ах, простите, простите: он только что сел за поэму!
ЗЕВС. Скажите на милость! Событье! Он сел за поэму!
          А нам из-за этого сесть за обед не придется?
          Пусть остынет картошка, завянет салат, помидоры,
          Пусть желудки сведет туго скрученным спазмом урчащим – 
          Мы не станем обедать: он только что сел за поэму!
          Я надеюсь, поэма не очень длинна? Перетерпим?             
 ЭРАТО. Папа, как же ты можешь великое сравнивать с низким,
          Сочиненье стихов и какую-то курицу с кашей!   
          Он талант, он явленье, он новое слово в культуре,
          Ради этого можно немного помедлить с обедом. 
ЗЕВС. Да, я вижу, что ты для него постаралась изрядно!
          А другие? Один миллион сорок тысяч шестьсот восемнадцать? 
          Ой, прости, чуть поменьше, один только что застрелился,
          Он не вынес того, что к нему не идет вдохновенье!
МНЕМОЗИНА. Ну, отец, прекрати свои глупые мрачные шутки!
           И тем более, перед обедом!
ЗЕВС. А я не шучу! (стучит кулаком по столу)
ТЕРПСИХОРА (притворно услужливо) Может быть, дротик?
ЭРАТО (восторженно) Сестры! Мамочка! Папа!
           Я вам говорю, что родился еще один Пушкин!
ЗЕВС (желчно) Ты скажи еще, миру повторно явился Гомер. 
ЭРАТО (бледнея о ярости) В тоне подобном о нем говорить не позволю!
ЗЕВС. Ах, скажите, пожалуйста! Тон ему наш не подходит!
          Может, он слишком велик, чтобы просто ходить по Земле?
          Может, возьмем его к нам, на Олимп, для примера?
          Пусть, не стесняясь, сидит между нами, как равный,
          Если захочет, стишок нам сплетет.
ЭРАТО. Он страдает!
          Он не понят, он так одинок, а жена третий месяц у мамы,
          Так вероломно оставила бедного мужа.
ЗЕВС Вероломно! Конечно, оставишь его, если он не пропустит ни юбки,
          Денег в дом не приносит, а топит в вине неудачи!
МНЕМОЗИНА. Добро бы в вине! Какой-никакой благородный напиток!
         Этот с пивом ложится, и с пивом встает, как извозчик.
ЭРАТО. Пусть он слаб, но талант и не должен быть сильным!
         Я не брошу его, потому, что нужна ему…(берет со стола тарелку, разбивает ее об пол)
МНЕМОЗИНА (укоризненно) Дочка!

Все притихли, понимают, что сейчас что-то будет.  
      
ЗЕВС (дойдя до крайней степени кипения) Ах, нужна! Так иди же к нему и не вздумай       
         проситься обратно!
         Уходи, неразумная! Сгинь! Дай спокойно обедать!
                  
Гремит гром, сверкает молния, на минуту меркнет свет, Эрато исчезает. На сцене, крадучись, на цыпочках, появляется хор, осторожно, стараясь не шуметь, выстраивается в углу сцены.           
      
ХОР. Вот они нравы отцов и детей на Олимпе:
          Дочери смеют родителям громко перечить,
          Не проявлять уваженье и бить их посуду,
          Как тяжело это видеть, обидно и горько! (хватаются за головы, качают, потом, как ни в чем не бывало, продолжают)
          Тоже хорош и отец, самодур деспотичный,
          Где это видано, выгнать ребенка из дома!
          Бедная, бедная, бедная, муза Эрато,
          Так и пойдет сиротою скитаться по свету! (опять хватаются за головы, качаютсо скорбными лицами ). 
ЗЕВС. Что?! Это вы, дармоеды, опять появились?
          Снова начнете тянуть заунывные песни?
          Может, вы голос народа, но есть же пределы,
          Даже богам иногда отдохнуть не мешает,
          Так что вернитесь спокойно к тоскующим семьям,
          Детям своим посвятите какое-то время,
          Это полезней, чем плакать, тряся головами.  
          Сыт я по горло общением с вами, уйдите!
          Хочется есть! Понимаете, гнусная свора!

Зеленый от злости, хватает со стола и бросает в хор какие-то продукты, те пытаются закрываться руками, изворачиваться, потом ретируются за кулисы, выкрикивая последние слова на ходу.

ХОР. Вот беззаконье, расправа над критикой снизу!
          Мир покатился в глубокую темную пропасть! 

            ДЕЙСТВИЕ 2
ЭРАТО, ЯРОСВЕТ ЗВЕЗДОХВАТОВ, ТОЛИК, ХОР, немного позднее ПОЛИГИМНИЯ. Обычный московский  панельный дом. ЭРАТО с удивлением оказывается у закрытой входной двери квартиры ЯРОСВЕТА с тяжеленными сумками, полными продуктов в руках, тут же толчется ХОР в полном составе. Некоторое время она в недоумении мнется на месте, пытается переложить сумки в одну руку – ей это не удается, она толкает дверь плечом – не открывается, хочет дотянуться до звонка – не выходит. Наконец, ЭРАТО поворачивается к двери спиной и стучит каблуком. 

ХОР. Горе случится! Спасайся, спасайся, спасайся!
          Не дожидайся беды, будь хитрее, укройся от рока,
          Прочь убегай под защиту отцовского крова,
          Верь нам, Эрато, мы знаем, мы многое видим!

Шаги из-за двери, дежурный вопрос «кто там» рассерженным голосом, потом тихая возня, чертыханья и, наконец, скрежет открывающегося замка.

          Поздно! Осталось лишь руки умыть и исчезнуть,
          Мы попытались помочь, но и мы не всесильны.
          
Хор уходит. Открывает ЯРОСВЕТ ЗВЕЗДОХВАТОВ, он, как и положено порядочному поэту, в длинном шелковом халате, расшитом то ли райскими птицами, то ли чем-то другим, но не менее экзотическим. В тонких холеных пальцах дымится сигарета. 

ЯРОСВЕТ.  Ключи забыла что ли? Ну, ты, как всегда! Я творю, витаю в сферах, пытаюсь хоть как-то оформить мысль в слова, пытаюсь прикоснуться к вечности, а ты меня отвлекаешь такими пустяками!
ЭРАТО (виновато) Да я… 
ЯРОСВЕТ (ворчит) Да я, да я! Вот ты всегда так, думаешь только о себе!

Из глубины квартиры появляется ТОЛИК, он немного сутуловат, слегка всклокочен, в его глазах нездоровый огонь.

ТОЛИК (с обожанием и трепетом) Эрато Зевсовна! Зачем же вы таскаете такие тяжести?! (бормочет невнятно) Такими руками, такими нежными своими… такими слабыми… (перехватывает сумки, уносит их на кухню, Эрато снимает верхнюю одежду, переобувается в тапочки).    
ЯРОСВЕТ. А кто же будет по магазинам ходить, если не Эрочка? (целует Эрато в щеку, от чего она тает, как кусок рафинада в чае). Кто же будет кормить своего гения? Мозг – это самый прожорливый орган, все время требует питания, хотя и не толстеет. А иначе череп мог бы лопнуть. Ха-ха! 

Смеется собственной шутке, потом умолкает, закатывает глаза к потолку, что-то бормочет. Спустя секунд тридцать, декламирует нараспев, как читают только поэты, при этом тут же смотрится в огромное зеркало на стене, откровенно любуясь своим отражением.

ЯРОСВЕТ. Звеня каблучками по тонкому льду,
                    Нам женщины наши носили еду,
                    Старели, дурнели, обиды копили…
М-м-м…(делает красивые плавные жесты сигаретой, рассматривая струйки дыма).
                    Старели, дурнели, обиды копили…
(и, уже радостно)
                     И все же кормили нас, все же кормили!

Эрато, улыбаясь, хлопает в ладоши, Толик, успевший освободиться от сумок и вернуться, понимающе кивает. 

ЯРОСВЕТ. Пойду, запишу на всякий случай: может пригодиться для новой поэмы, рукописи, конечно, не горят, но вот мысли могут выветриться совершенно свободно.

Эрато идет на кухню, Толик плетется следом за ней. На кухне ужасный беспорядок: переполненная пепельница ощетинилась окурками, на столе вперемешку пивные бутылки и грязные тарелки. Эрато открывает форточку, складывает тарелки в мойку, бутылки в мусорное ведро, освобождает стол, разбирает сумки с продуктами так, как будто делала это каждый день. Что-то кладет в холодильник, что-то на разделочную доску.

ТОЛИК. Эрато Зевсовна, вам помочь? Давайте я помою посуду…
ЭРАТО (на ходу) Нет, нет, Толик, спасибо. Мужчина не должен заниматься мытьем посуды, если, конечно, может заняться более важными вещами. Ведь вы поэт, так как ваши поэтические дела? Творите? Не ленитесь?
ТОЛИК (обрадовавшись вниманию Эрато, перестает бесцельно толочься за ее спиной и усаживается на одну из табуреток) Ничего, знаете ли, вот вчера новое написал, хотите послушать?
ЭРАТО (между дел, продолжая разбираться с продуктами) Конечно, конечно, с удовольствием.
ТОЛИК (глядя влюбленными глазами на Эрато) 
Не смотри в другие зеркала:
Там живут чужие отраженья,
Странно губ твоих преображенье, 
Серых глаз погасшая зола!

Обреченно хмурился февраль,
Под ноги поземкою стелился,
Я в тебя без памяти влюбился,
Ты не знала этого. А жаль.

ЭРАТО (рассеянно и достаточно равнодушно) Очень мило.
ТОЛИК. Вам, правда, понравилось? 
ЭРАТО. Конечно, понравилось, в этом определенно что-то есть. 

Врывается решительный Яросвет.

ЯРОСВЕТ. Толик, ну что ты застрял? От твоего присутствия еда быстрее не приготовится. Идем, идем, я тебе кое-что покажу (увлекает за собой, уже от самых дверей оборачивается к Эрато) Да, Эрочка, ты поторопись все-таки с обедом, ведь можно с голоду умереть, а ты сначала по магазинам полдня расхаживаешь, теперь вот время тянешь! (останавливается, закатывает глаза к потолку) 
Можно с голоду умереть,
Можно жить до ста лет и в сытости…
(что-то бормочет про себя) Да, надо додумать (уходит).

Эрато остается одна, с энтузиазмом готовит что-то, помешивает ложкой в кипящей кастрюле, моет, трет, напевая, режет овощи огромным ножом на огромной разделочной доске. Порезала палец, тихо ойкнула, ей больше интересно, чем больно, она смотрит на палец, наблюдает, как появляется капелька крови, с ней такое явно впервые, достает платок, неумело завязывает ранку. Внезапно меркнет свет, грохочет гром, сверкает молния, в проеме окна появляется ПОЛИГИМНИЯ. Она в длинном вечернем платье, в руке бокал шампанского, в красиво уложенных волосах конфетти и блестки. Эрато не замечает появления сестры, но, вдруг, оживляется.

ЭРАТО. Муж мой возлюбленный, как ты умен и прекрасен!
               Меркнут в сравненье с тобой, устыдившись, светила!

Радуется, ищет бумагу и ручку, чтобы записать.
 
ПОЛИГИМНИЯ (насмешливо фыркает) Что за людские замашки? Смешно и нелепо!
              Скоро захочет удачи просить у Фортуны.

Эрато оборачивается, видит сестру, очень ей рада.

ЭРАТО. Сестренка!
ПОЛИГИМНИЯ. Как ты? Страдаешь? А это?(указывает на порезанный палец) О боги! О кухня! (с ненавистью оглядывается вокруг).
ЭРАТО. Что ты! Я счастлива: круглые сутки с любимым! 
               Он просыпается – я подаю ему завтрак,
               Делаю кофе, несу зажигалку и почту.
               Галстук поправлю, рубашку, почищу ботинки,
               Смотришь, и время пришло заниматься обедом.
               Так вот и крутишься, рынок, продукты, уборка,
               Как же я счастлива, как я нужна ему, боги!
               Только и слышно: Эрато! Эрато! Эрато!
               Он без меня и секунды прожить не умеет!

Эрато восторженно поднимает руки вверх, Полигимния смотрит на нее с искренним недоумением, она ошарашена, не находит сразу, что сказать.

ЭРАТО (оборачивается к сестре, она стыдится своего счастья и из чистого приличия интересуется) Как вы живете? Ты где-то сейчас веселилась?
ПОЛИГИМНИЯ (понимает, что все, что бы она сейчас ни рассказала, для Эрато будет мелким и неважным, неопределенно машет рукой) Да, одному из моих кое-что принародно вручали,
                Так, пустяки, не хочу отнимать твое время…
(наконец, решается)
                 Слушай, сестренка, а, может быть, все же, вернешься?
                 Папа остыл, ведь и сам, бедолага, страдает,
                 Он так всегда: пошумит, потопочет ногами,  
                 Ну а потом сотню раз пожалеет об этом,
                 Так для чего продолжать бесполезную ссылку? 
                 Стать человеком, не спорю, наверно, забавно,
                 Только тебе ли варить макароны и каши?
                 Ты рождена для другого, подумай, Эрато! 
ЭРАТО. Нет, ни за что, даже думать об этом не стану!
                 Как надоело выслушивать бред графоманов,
                 От одного до другого бежать, что есть силы,
                 Их вдохновлять, а на что? На бездарные строки.
                 Где они слов-то таких нахватались убогих?
                 Стиль их приводит меня в состояние гнева!
                 Я умолчу про отсутствие всякого смысла.
                 В общем, ты знаешь, о чем я, сама настрадалась
                 Так для чего объяснять очевидные вещи?
ПОЛИГИМНИЯ. Мы не в ответе за качество их сочинений,
                Критикам тоже ведь нужно с чего-то питаться!
                Пусть меж собой разбираются в силе таланта,
                Наше же дело – заставить их пачкать бумагу!
ЭРАТО. Ах, все равно, надоело, поверь, до изжоги,
               Радуюсь каждому мигу теперь, как подарку,
               Ночью проснешься – любимый храпит себе рядом,
               Днем обернешься – ворчит, или пишет в тетрадке.
               Как благодарна отцу за такое изгнанье!
ПОЛИГИМНИЯ. Ладно, спешу, и шампанское выдохлось вовсе, 
               Ты весела – это лучшая новость на свете.
ЭРАТО. Всех расцелуй от меня, успокой и ободри!

Полигимния исчезает, оставив на подоконнике бокал с шампанским и несколько осыпавшихся разноцветных кружочков конфетти, Эрато секунд тридцать задумчиво смотрит ей вслед.

ГОЛОС ЯРОСВЕТА (из глубины квартиры) Эрато! Что с обедом? Скоро ужинать пора, а ты все возишься! Э-р-а-то! 
ЭРАТО. Да, любимый, спешу, потерпи еще минутку! 

Из-за кулис появляется хор.

ХОР (патетично) Небо, проснись, посмотри на земные заботы,
          Высокомерье оставь, прояви состраданье,
          Мудрости дай потерявшейся музе Эрато,
          Пусть упадут с ее глаз заблужденья покровы!
ЭРАТО. Что? Заблужденья? О чем вы сейчас говорите?
          Не понимаю, зачем обращение к небу?
ХОР. Ты избегаешь, Эрато, полезных советов,
          Глупость дороже всего нам обходится часто,
          Это не мы говорим, это кто-то из мудрых.
          Может, вернешься к родителям? Ну, собирайся!
ЭРАТО. Что я вас слушаю? Лучше заняться обедом,
          Не отвлекайте меня от работы по дому.
ХОР. Что же, Эрато, теперь ты порезала палец,
          Скоро придется поплакать намного серьезней!
ЭРАТО (начинает злиться) Вам не накаркать беды, уходите отсюда,
          Прав был отец, что гонял вас из дому, вороны!

Угрожающе замахивается поварешкой в сторону хора, те отступают на пару шагов, во избежание телесной расправы.

ХОР. Да уж, упрямый отец и упрямая дочка,
          Мы лишь хотели помочь, но, как видно, напрасно!

Хор удаляется.  

      

        ДЕЙСТВИЕ 3

Все та же квартира поэта Звездохватова, спустя некоторое время. Яросвет Звездохватов, Эрато, Толик, позднее вернувшаяся жена Звездохватова АЛЛА, ПОЧТАЛЬОН. Эрато, несколько поблекшая, занимается домашними делами, на ней кухонный передник, Яросвет и Толик делают вид, что играют в шахматы, на самом деле просто пьют коньяк, вокруг шахматной доски бутылка, блюдечко с лимоном и пара пузатых бокалов. Негромко играет легкая музыка.

ЯРОСВЕТ. Нет, это они мне объясняют, как я должен писать! Учат меня, меня! Когда талант дается от природы, когда я родился с этим даром рифмования слова со словом! Да еще, говорят с такой мерзопакостной ухмылочкой: раз уж вы настолько уверены в собственных стихах, издавайтесь за свой счет! Представляешь себе? За свой счет это что? Это значит, мне идти работать куда-то, возможно, дворником или грузчиком, а на заработанные деньги покупать бумагу и нанимать печатные станки! Где это видано, чтобы поэт работал руками? (рассматривает свои руки, растопырив пальцы)
ТОЛИК. И не взяли стихи?
ЯРОСВЕТ (отрывается от рассматривания рук) Интриги! Я их насквозь вижу: секретарша редактора до сих пор строит свои гнусные мелкие козни, все не может простить…(подозрительно смотрит, не слушает ли его Эрато) все не может простить, что я не остался с ней навечно. Я с ней! Понимаешь, я с этой кошелкой, которой самое место сидеть у метро с мешком семечек… Не оценила, дура, прелести минутного счастья, захотела журавля привязать к мещанскому забору. Конь G1 на H3. 
ТОЛИК. А у тебя с ней …(тоже поворачивается посмотреть, не слышит ли его Эрато) что-то было? Слон C8 на H3.
ЯРОСВЕТ. Ну, было, что с того? Мало ли, у кого с кем что-то было? Знаешь, как говорил мой отец? Люби всех подряд: кривых, косых, горбатых. Бог увидит, как ты мучаешься - пошлет кого-нибудь получше! В утешение и награду за труды! (громко хохочет, довольный своей шуткой, но довольно резко обрывает смех). 
ТОЛИК. Вот тебе и послал…
ЯРОСВЕТ (с шахматной фигурой в руках, думает, куда бы ее пристроить) Послал, послал, куда послал… Ты о чем?
ТОЛИК. Я про Эрато. Про то, что Бог послал тебе получше…
ЯРОСВЕТ. А, угу, по сравнению с секретаршей редактора это настоящий прогресс, можно сказать, никакого сравнения. Пешка G2 на H3
ТОЛИК (продолжая мечтать о чем-то своем) В ней есть что-то такое странное, нездешнее…
ЯРОСВЕТ. Ты тоже заметил? Да, провинциалку и в толпе сразу узнаешь. Сибирячки, уралочки… Как им удается сохранить в себе это непостижимое желание угодить, подстроиться?
ТОЛИК. Порадовать… пешка E7 на E5 
ЯРОСВЕТ. Порадовать, порадовать…Знаешь, мне иногда жаль, что я не женщина. ( Толик молча вопросительно смотрит на Яросвета). Да, да, у них необходимый для дела контакт получается как-то проще. Физиологически проще. А тут только протоптал тропинку (жестом изображает извилистую тропинку), нужно бы ее закрепить, пройтись еще пару раз для порядка, а организм нет и все! Нет желания! Забастовка отдельных органов тела! Пешка E2 на E3
ТОЛИК. И что ты теперь будешь делать?
ЯРОСВЕТ. А теперь что мне остается? Эта мымра возомнила себя эстеткой и знатоком поэзии, а обойти ее никак невозможно! (быстро опрокидывает в рот очередную рюмку, ест лимон, морщится). Придется насиловать собственный организм ради бессмертного искусства (немного помолчал, потом оживляется) Или вот знаешь, иногда думаю: если бы я был…(закатывает глаза к потолку) не таким… ярким! Они бы тогда, может быть, поутихли немного, бабы эти…(подходит к зеркальной ширме, смотрится в нее, поправляет волосы, очень доволен сам собой). Эх, придется жить с тем, чем природа наделила, придется мучиться, придется приспосабливаться.
ТОЛИК. Ферзь D8 на H4
ЯРОСВЕТ. Ферзь, ферзь, кстати, о ферзях: некоторые бывшие провинциалки умудряются стать такими стервами, что и коренным москвичкам до них далеко. Хорошо, что это редкие исключения, подтверждающие правило.

Звонок в дверь. Эрато на кухне, не слышит. 

ЯРОСВЕТ. Эрато! Иди, посмотри, кто там! Э-ра-то!

Эрато не отзывается, в дверь снова звонят, потом колотят кулаками.

ЯРОСВЕТ (возмущенно) Да что там, пожар? Куда подевалась Эрато, спит, что ли, среди бела дня? Они же дверь сейчас вынесут!
ГОЛОС ИЗ-ЗА ДВЕРИ. Яросвет, немедленно открой! Я знаю, ты дома! Я слышу голоса! Открывай по-хорошему!

Снова слышны удары и звонки. Яросвет моментально узнает голос, пугается, давится коньяком, закашлялся, зажимает рот рукой и в ужасе выпучивает глаза. Шепчет Толику.

ЯРОСВЕТ. Это она!
ТОЛИК (испуганно, пытается спрятать коньяк под стол) Секретарша редактора? 
ЯРОСВЕТ (раздражаясь на несообразительность Толика, отбирает бутылку, ставит на место) Какая к черту секретарша? Ты иногда как что-нибудь скажешь, ни туда, ни сюда, я даже начинаю сомневаться в твоих умственных способностях, и как только в твоей голове стихи складываются… это жена моя Алла! Я думал, смылась навечно… Сейчас будет такой скандал! Что же делать? Слушай, Толик, будь другом, уведи Эрато куда-нибудь!
ТОЛИК (тоже переходит на шепот) Куда?
ЯРОСВЕТ (мучительно соображает) Не знаю, куда…куда…не пойдет же она в кладовку… На балкон – тоже рискованно: пятый этаж… давай на кухню!

На протяжении этого короткого диалога постоянно слышны крики, звонки и удары. Яросвет, Толик и Эрато почти одновременно подбегают к двери, Эрато оказывается немного впереди, она открывает, в квартиру, чуть не сбив ее с ног, врывается АЛЛА. Алла – то, что называется шикарная женщина со всеми атрибутами: меха, золото, духи, красивая обувь. Она принадлежит к тому типу, что живет только ради собственного комфорта. Иногда, правда, она дает себе труд придумывать более высокое объяснение собственным поступкам: обида, ревность, страсть, но это неправда. Она уехала к маме только из-за того, что так захотела, а теперь вернулась не потому, что соскучилась, а опять же просто так, по прихоти. Алла довольно подходящая жена для Яросвета, практически никак не ограничивает его свободу, но следит за внешним видом и карьерой: у такой женщины, как она и муж должен быть исключительно успешным.   

АЛЛА (обращаясь к Эрато) Вы кто? (смотрит на ее передник, понимающе тянет) А-а-а… возьмите шубу (сбрасывает шубу на руки изумленной Эрато, замечает Толика). Вадик?
ТОЛИК. Толик.
АЛЛА. Новый псевдоним? Оригинально.
ТОЛИК. Вообще-то я всегда был Толиком.

Алла уже не слушает его. Желание уберечь Эрато от скандала, оградить ее, придает Толику смелости, он забирает шубу, пристраивает ее на вешалку.

ТОЛИК (Эрато) Пойдемте, пойдемте отсюда, мне надо вам что-то сказать (почти силой уводит).

Остаются Яросвет и Алла. Яросвету явно не по себе, но он старается этого не показать, берет себя в руки и даже принимает благородную позу. 

АЛЛА. Ну?! Я вижу, ты онемел от счастья?
ЯРОСВЕТ. Я просто растерян: думал, ты уехала навсегда!
АЛЛА. С чего бы это? Ты не забыл, на кого записана эта квартира? Так что, если кому-то и придется уехать, то это тебе, мой дорогой! Не стой столбом, радость моя, пакуй чемоданы. Кстати запомни, что я никогда и ничего не делаю навсегда, такого слова, как «навсегда» в моем словаре нет, точно так же, как и «никогда». 

Раздается звонок в дверь, с кухни испуганно выглядывают Эрато и Толик. Алла сама решительно открывает, на пороге ПОЧТАЛЬОН.

ПОЧТАЛЬОН. Яросвет Звездохватов здесь живет? Ему телеграмма…
АЛЛА. Давайте сюда: я его жена.
ПОЧТАЛЬОН (мнется) А Яросвет Звездохватов… 
АЛЛА. Давайте говорю, это моя телеграмма, я сама ее отправляла, что приезжаю сегодня, ну, где расписаться?
ПОЧТАЛЬОН. Вот здесь…(показывает, с сочувствием смотрит на Яросвета, отдает телеграмму, уходит, Толик ласково, но решительно возвращает Эрато на кухню) 
ЯРОСВЕТ (разворачивает телеграмму, читает вслух) Буду среду тчк Алла.
АЛЛА. Ну, вот, сегодня среда, значит, не обманула.
ЯРОСВЕТ. Ты мне объясни, пожалуйста, как тебе удалось обогнать собственную телеграмму?
 АЛЛА. Очень просто, странно, что тебе приходится объяснять такие очевидные вещи. Телеграмма – это что?
ЯРОСВЕТ. Что?.. ну что? Не знаю, что. Информация?
АЛЛА. Информация – это по сути, а по форме? (Яросвет молча пожимает плечами) Телеграмма – это техническое достижение, а женщина – это что?
ЯРОСВЕТ (пытается угадать ход ее мысли) По форме, или, по сути? (неожиданно нашелся) Женщина – венец природы.
АЛЛА. Это правда, молодец, находчивый подхалим. А, кроме того, женщина – это стихия, понимаешь? Ураган, тайфун, цунами, извержение вулкана! Когда же это удавалось техническим достижениям победить стихию? Жалкие попытки сосуществовать с ней рядом, свести потери и человеческие жертвы к минимуму – вот забота ученых.
ЯРОСВЕТ (сбит с толку, ерошит волосы) Хорошо, пусть женщина – это стихия, а почему бы этой стихии не воспользоваться другим техническим достижением? Я имею в виду телефон?
АЛЛА. Яросвет, ты стал как-то туго и прямолинейно соображать! Телеграмма – это что?
ЯРОСВЕТ (быстро) Телеграмма – это техническое достижение.
АЛЛА. А по сути? 
ЯРОСВЕТ (уже совсем запутался) Ну что, скажи, что, не мучай меня, я все равно не угадаю!
АЛЛА. Да информация же! Только информация, не требующая ответа. По телефону тебе позвонишь, ты ответишь, глупость какую-нибудь сморозишь, я разозлюсь и передумаю ехать, а ехать надо. Понял теперь? 
ЯРОСВЕТ. Не совсем понял, но догадываюсь, что это твои женские штучки-дрючки.    

 На протяжении всего диалога Алла прохаживается по квартире совершенно по-хозяйски, заглядывает в углы, осматривает предметы, переставляет с места на место то, что по ее мнению, лежит не так, как надо.

АЛЛА. Штучки – дрючки – закорючки (вертит в руках очередную безделушку, возвращает ее на место).
ЯРОСВЕТ (ходит за ней следом, понимает ее полнейшее превосходство, уже почти заискивающе) Аллусик, я что-то за время разлуки отвык от твоего юмора, вот ты говорила что-то про чемоданы, а при чем здесь чемоданы? Это не я тебя бросил, а ты сама уехала…(старается перевести разговор на другую тему) Как мама?
АЛЛА. Еще бы не хватало, чтобы ты меня бросил, не родился еще тот человек…(рассматривает какую-то статуэтку) Мама, как мама. Их поколение, закаленное стоянием в очередях намного крепче нашего.
ЯРОСВЕТ. Значит, она здорова?
АЛЛА. Здорова она, здорова, зятек ты наш сердобольный! (ставит статуэтку на место).
ЯРОСВЕТ. Не понимаю твоей иронии! Я что же, уже не могу поинтересоваться здоровьем любимой тещи?
АЛЛА. Скажите, какая забота! Ну, ладно, если это так тебя интересует, твоя любимая теща совершенно здорова, даже несмотря на дикий холод. У нее отопление ни к черту, чувствуешь себя, как в Англии в средние века, батареи чуть теплые (оживляется) Представь себе, утром встать из постели – подвиг! Прямо под одеялом я облачалась в спортивный костюм и появлялась, как безумный лыжник в полном снаряжении, но только до тех пор, пока не надевала сверху махровый халат. Вот таким кочаном и ходила целыми днями, впрочем, ходила – это неправильное слово, точнее таким кочаном и сидела я перед телевизором. Спячка на меня какая-то напала, лень, апатия! Да, я тебе про обувь еще не рассказала: на ногах не обычные комнатные тапочки, а чуни северных народностей, полуваленки – полуунты, смех и грех! А главное – все время хочется есть, я уже набрала пару лишних килограммов, так что пришлось срочно принимать меры к отъезду…    
ЯРОСВЕТ. Не лукавь, дорогая, выглядишь ты прекрасно! Только про чемоданы зря, ой, зря! Ты не можешь так поступить со мной: я страдал, я скучал, я даже похудел! 

Ловким незаметным движением Яросвет делает музыку погромче, подхватывает Аллу, дальше продолжают разговаривать, танцуя. Они делают это легко, естественно и совершенно неэмоционально, как люди, хорошо знающие друг друга, друг к другу привыкшие, пережившие уже и страсть, и любовь, и разочарование. Теперь на смену всяческим чувствам пришли удобство и предсказуемость. 
 
АЛЛА. Знаю я, от чего ты похудел, все кобели весной худеют, так и говори, не похудел, а истаскался. А если уж так скучал, мог приехать и попросить прощения, адрес ты знаешь.
ЯРОСВЕТ. Я, Аллусик, не истаскался, я истосковался, а не приезжал, так я ждал, что ты остынешь и сама приедешь, не хотел лишний раз тебе под горячую руку попадаться!
АЛЛА. Мне? Угу… Под горячую руку? Угу, угу… Кобель ты, кобель, ври, да не завирайся!

Появляется встревоженная Эрато, Толик пытается утащить ее обратно на кухню – бесполезно. Она останавливается в дверях, готовая, если что, прийти на помощь Яросвету. На лице Толика написано отчаянье. 

ЯРОСВЕТ. Аллочка, Аллусик, ну когда я тебе врал? Мне и не жилось без тебя и не писалось, веришь, любимая, двух строк не мог собрать, одни только звуки, звуки, бессвязные звуки…
АЛЛА. Вот в это я верю. Конечно, ты можешь писать только под моим присмотром, под моим строгим контролем, тебя нужно подгонять, приструнять, направлять!
ЯРОСВЕТ. Да, да…(падает на колени, целует руки) Аллусик, прости меня! Прости за все! Не бросай меня на произвол судьбы, не бросай! (опять целует руки). Ты моя единственная любовь, ты мое вдохновение, ты моя муза!
ЭРАТО. Ах! (цепенеет, не может двинуться с места).
АЛЛА. Ладно уж, что с тобой поделаешь, с ветреным поэтом (шутливо щелкает его по носу, поднимает с колен, Яросвет хихикает). Это у тебя что, коньяк? 
ЯРОСВЕТ. Да так, знаешь, с Толиком в шахматишки решили партейку сыграть…
АЛЛА. А шахматы без коньяку, это, конечно, никуда не годится.
ЯРОСВЕТ (укоризненно) Алла!
АЛЛА. Да шучу я, шучу, ну, угощай меня, предлагай выпить за встречу! Яросвет Звездохватов, я вас не узнаю! Вы совершенно потеряли нюх, голубчик!
ЯРОСВЕТ (торопливо) Да, да…(наливает, подает один бокал Алле) Ну, за твое счастливое возвращение! (чокаются, выпивают, продолжают танцевать)  
АЛЛА (уже совершенно доверительно) Ты знаешь, Светик мой, последней каплей стала встреча выпускников. Это было что-то! Нет, я все понимаю, у каждого жизнь складывается по-своему, но как они могли так постареть? Как будто они меня не видели пятнадцать лет, а я их все пятьдесят! Как будто я не с одноклассниками разговариваю, а с их пожилыми родителями! Да, да, вот точно, как будто, меня на родительское собрание вызвали. Веришь, через пару часов мне уже начало казаться, что выглядеть так, как они – это нормально, а еще через час (переходит на страшный шепот) что я с ними одного возраста! Ужас! Налей еще коньяку (чокаются, выпивают). 
ЯРОСВЕТ. Ну, среди таких страшилищ, ты должна была почувствовать себя настоящей королевой!
АЛЛА. Не королевой, а королевским павлином. Они меня так пристально рассматривали, как будто я экзотическое животное, красивое и бесполезное. А разве красота может быть бесполезной?
ЯРОСВЕТ. Не знаю, польза меня, честно говоря, не волнует, с красотой все-таки как-то приятнее и проще. Ну, давай тогда за твою бесполезную красоту!
АЛЛА. Ты хотел сказать «беспощадную»?
ЯРОСВЕТ. И беспощадную тоже. С приездом! (поднимает бокал)
АЛЛА (заметно веселеет) Да уж, лучше я здесь, с тобой, по крайней мере, в Москве я чувствую себя на своем месте (выпивает). А что это за женщина в фартуке тут ходит по нашей квартире, а?
ЯРОСВЕТ. А это…прислуга (начинает оправдываться), так, одна знакомая Толика. Мне кажется, у них что-то есть, что-то такое интимное… Ты же знаешь, ему с женщинами не везет, вот я и решил… посодействовать… пошел навстречу… ну, короче, пристроил ее…(капризно) Ведь я остался один на один с домашним хозяйством!  
АЛЛА (намеренно не замечает его капризного тона) Ты выдержал эту схватку, молодец, большой мальчик. Кстати, я так сразу и подумала, что она прислуга, (оборачивается в сторону Эрато и Толика) э-э-э… Как вас, милочка, сделайте нам кофе!

Эрато все еще в оцепенении, она не двигается с места.
АЛЛА. Мадам, вы меня слышите? Ку-ку! (щелкает пальцами) Вы знаете, что такое кофе? (Яросвету) Любовь моя, она вообще-то в себе? 
ЯРОСВЕТ (мнется, мычит) М-м-м…в себе…только ее рабочий день сегодня уже закончился, она почему-то до странности щепетильна в расписании, зато никогда не опаздывает.
АЛЛА. Да? Действительно, очень странная причуда при наших непроходимых пробках, если только она не на метле передвигается.
ЯРОСВЕТ (Эрато, обернувшись к ней и Толику всем телом, так что Алла оказывается у него за спиной, делает гримасы, полные отчаянья) Вы можете идти! Кстати, завтра у вас выходной.

Эрато не двигается с места, Толик обнимает ее за плечи и подталкивает к выходу.   

ДЕЙСТВИЕ 4
Эрато, Толик, Хор, позднее Зевс, Мнемозина, музы и Яросвет Звездохватов. Квартира Толика. Это очень маленькая холостяцкая квартирка, практически единственным ее украшением является голое, без занавесок окно, в нем – роскошное звездное небо. У стены раскладной диван, у окна письменный стол. Убитая горем муза Эрато сидит в кресле-качалке и смотрит прямо перед собой невидящим взглядом. В углу сцены хор со скорбными лицами. 

ХОР. Чем заслужила наивная муза Эрато
          Эти страдания, эти горючие слезы?
          Слаб человек, а, порою, труслив, малодушен,
          Он не всегда получает дары по заслугам,
          Счастье приходит и кажется слишком огромным,
          Чтобы его оценить и принять, как награду.
          Горе тому, кто подобно прожорливым свиньям
          Втаптывал в грязь драгоценный сияющий жемчуг
          Жди наказанья, поэт Яросвет Звездохватов! (грозят кулаками в пространство)
          Жди и надейся на милость капризной Фортуны.
ТОЛИК. Эрато, чем я могу вам помочь? Вам не холодно? Я принесу плед (приносит плед и укрывает им ноги Эрато). Что же делать, что же мне делать? (в отчаянье быстро ходит туда – сюда, заламывает руки). А хотите чаю? Я вам сейчас сделаю чаю, вы горяченького попьете, вам легче станет…

Эрато внезапно поворачивается к нему и говорит очень спокойным глухим голосом, бесцветным, как целлофановый пакет. 

ЭРАТО. Он назвал ее музой, а меня прислугой. Меня – прислугой, понимаете?
ТОЛИК. Понимаю, то есть, его я не понимаю, я вас понимаю, но это все сейчас совершенно не важно, это все такие мелочи, не стоит даже вашего внимания, а не то, что грусти! (В отчаянье в сторону) Ну почему я такой бесполезный! (Эрато) Может быть, все-таки выпьете чаю? Подождите минутку, я сейчас принесу.

Уходит, Эрато остается одна. 

ЭРАТО (в пространство) Она муза, а я служанка. Я служанка! Позор-то какой! (неестественно хохочет, потом закрывает лицо руками, отбрасывает плед в сторону, быстро подбегает к окну. Одним движением распахивает его, и взбирается на подоконник. Ее темный силуэт на фоне звезд, руки раскинуты в стороны, как будто она хочет улететь или обнять небо. Кричит). Я служанка! Я служанка! (потом, гораздо тише) Больно и стыдно.

Появляется Толик с подносом в руках.

ТОЛИК. А вот и чай…(видит Эрато в окне, пугается худшего, с грохотом роняет поднос, кидается к ней, кубики сахара разлетаются в стороны) Эрато! Нет, не надо, Эрато! Только не это! Я прошу вас, я вас умоляю! (вцепляется в ее ноги, втаскивает обратно в комнату, усаживает в кресло, снова укрывает пледом). Ничего, ничего, ничего (качает кресло, как колыбель), надо пережить, надо перетерпеть, переспать с этим, а завтра утром… О чем же говорить? М-м-м (страдает от собственной никчемности) Вы какое время года больше всего любите? Весну, конечно? Я понимаю, романтические натуры всегда к весне неравнодушны, все просыпается, оживает, да и птицы, конечно… А я осень люблю, раньше совсем не любил, впадал в депрессию, а теперь понял, что осень для поэта – лучшее время года. Пишется так легко, физически легко пишется, особенно, если куда-нибудь за город, к природе. Воздух такой особенный, прозрачный, влажный, и эта тоска, прекрасная тоска накатывает, а ты ее через себя, через себя (показывает руками движение тоски по организму) и на бумагу… Или вот еще дожди зарядят, барабанят по стеклам, по крыше, ветер дует, завывает, скулит, чувствуешь себя скитальцем на маленьком кораблике. Кораблик  затерян среди бушующего океана и никого в целом свете. Тогда хорошо живой огонь, камин растопить или печь, а если нет – просто зажечь свечу, сидеть, смотреть на пламя, слушать дыхание ветра, думать, мечтать. Хотите, я вам стихи свои почитаю? Что же прочесть? Ничего на ум, как назло не приходит…   (не дожидается ответа, читает монотонно, продолжая укачивать Эрато в кресле, она опять смотрит прямо перед собой, только голова уже немного склонена набок, а в глазах стоят слезы. Где-то негромко звучит саксофон).

Осень – начало конца
И конец начинаний,
Нет твоего лица,
Птицы томятся в изгнанье…

Нет, это уж совсем мрачное, лучше вот это:

Главный колорист уходящего лета
Перекрасил зелень в оранжевый цвет,
Он и сам немного жалеет об этом,
Но возврата к прошлому, кажется, нет.

Главный композитор небесных мелодий
Отложил гитару и взял саксофон,
Н устал от диско, он блюзы выводит,
Он безумно стар и безумно влюблен.

Главный постановщик людских отношений
Ставит с нами пьесу, что только держись,
То, что вызывало когда-то сомненья
Стало вдруг понятным и грустным, как жизнь. 

Раскаты грома, молния, из оконного проема возникают ЗЕВС, МНЕМОЗИНА, МУЗЫ. Они заполняют маленькую комнатку, молча рассаживаются на диван, на подоконник, Толик даже не испуган, он просто понимает, что теперь происходит нечто, в чем он не может принять участия, он отходит от кресла, уступая место Зевсу и Мнемозине, жмется в угол, садится на одинокий жесткий стул. 

ЗЕВС. Как ты, дочка?
МНЕМОЗИНА. Ответь нам, шепни хоть словечко, голубка! 
ЗЕВС. Закричи, зарыдай, ну, разбей всю посуду о стену! 
(Толику) Эй вы, как вас…несите скорее тарелки и чашки!
ЭРАТО (глухо) Не надо! 
ЗЕВС (простодушно) Почему? Мы позднее вернем ему деньги.
ЭРАТО. Папа, я тебя умоляю – не надо!
ЗЕВС. Хорошо, хорошо, лишь бы ты улыбалась, Эрато!
ПОЛИГИМНИЯ. Папа, мама, Эрато, очнитесь, при чем здесь улыбки?
          Что изменится, если мы все вдруг начнем улыбаться?
          Разве это поможет поправить течение жизни?
          Разве легче нам станет, пусть даже мы враз рассмеемся?
          Зуб за зуб! Только месть, равнозначная силе проступка,
          Наказанье такое, чтоб было другим не повадно!    
          Мы достанем бумагомараку, осудим, накажем!
          Как он смеет, ничтожный червяк, плюнуть в чистый колодец?
          Он кусает ту руку, что кормит его и ласкает!
          Он…
ЗЕВС. Довольно! Твое красноречье известно прекрасно,  
           Обстоятельства дела понятны, давай покороче.
ПОЛИГИМНИЯ. Покороче – пожалуйста! Пусть он пред нами предстанет
          Лично я удавлю эту жабу своими руками.
ЗЕВС (мрачно) Мы не можем давить их, иначе Земля опустеет:
          Средь людей слишком много таких, кто достоин удавки.
МУЗЫ (наперебой) Слишком много! 
            Прекрасно!
            Сестра опозорена!
            Боги!
МНЕМОЗИНА (твердо) Дело вовсе не в том, что он жаба – он предал Эрато.
            Мы должны отомстить! 

Все наседают на Зевса.

ЗЕВС. Хорошо, хорошо, я не спорю!
           Только все же не очень старайтесь устраивать козни: 
           Человеком остаться – само по себе наказанье.

Зевс щелкает пальцами, гремит гром, сверкает молния, посреди комнаты появляется заспанный Яросвет в пижаме. Его волосы всклокочены, он спросонья не может даже как следует испугаться. Зевс, Мнемозина и музы молча неодобрительно смотрят на него.

ЯРОСВЕТ. Здрассте! Доброго времени суток, как говорят в Интернете...

Ему никто не отвечает, он умолкает и слегка съеживается, потом вспоминает о великом статусе поэта, превозмогает страх, принимает красивую позу. Видит Эрато, бросается к ней.

ЯРОСВЕТ. Эра! Эрочка! Как хорошо, что ты здесь! Можешь объяснить, что происходит? Кто все эти люди? Это сон? Просто тяжелый кошмарный сон, да? Вот сейчас я проснусь, и все исчезнет? Ну, успокой меня, как ты всегда умела успокоить, ну, ущипни, давай! (протягивает руку для щипка). 

Эрато молча отворачивается. Музы подходят, становятся перед креслом, в котором сидит Эрато, преграждая Яросвету путь и закрывая собой Эрато, тот отступает на пару шагов.

ЗЕВС. Понимаешь, зачем ты явился…м-м-м…(щелкает пальцами, пытаясь обратиться к Яросвету как-нибудь) где же названье?
          Как придумать названье тому, кто названья не стоит?
ЯРОСВЕТ. Вообще-то у меня довольно оригинальное имя, меня зовут Яросветом, заметьте, это не псевдоним, я и паспорт показать могу! Мама придумала: Ярило плюс свет, значит, свет солнца, а еще можно сказать, яростный свет, всепоглощающий животворящий свет, очень подходящее имя для поэта.
МНЕМОЗИНА. Назовись ты хоть Кашей – накормишь голодных едва ли. 
ТЕРПСИХОРА. Что мы слушаем этого гуся? Придумаем кару!
ПОЛИГИМНИЯ. Вот Сизиф, например, он давно уже требует отдых,
           Пусть какое-то время вот этот (кивает на Яросвета)  заменит Сизифа!
           Пусть узнает, как невыносимо закатывать в гору
           Неподъемный, огромный булыжник, сбивая ладони,
           Да еще как ронять его снова, и снова, и снова,
           И спускаться к подножью опять и опять, до заката!       

ЯРОСВЕТ. Как Сизифа? Это что, связано с поднятием тяжестей? Даже при всем моем уважении к вам я не могу носить камни. У меня в детстве была пупочная грыжа, а теперь мучаюсь плоскостопием и сколиозом, я и в армии не служил, справку храню, как положено, дома, в документах, сейчас сбегаю, принесу, чтобы вы сами убедились …(на его слова никто не обращает внимания. Он порывается бежать, но Зевс хватает его за шиворот и возвращает на место).
ТАЛИЯ. Нет, сестрица, уж если охота идти на подмену,
          Пусть заменит собой Прометея, тот тоже страдает,
          Пусть повиснет на прочных цепях над клокочущей бездной,
          По рукам и ногам туго скованный и неподвижный,
          Пусть орел каждый день все клюет его бедную печень
          Острым клювом, а лапами мучает тело!
ЯРОСВЕТ. Что?! Вы сейчас говорите про печень, которая…здесь? (тычет пальцем в живот). Нет, нет, нет, это точно невозможно, совершенно невозможно! Я же знаете, слаб до спиртного, люблю, грешник, иногда в хорошей компании (щелкает себя по горлу, видит, что его слова не производят должного впечатления). Да что я говорю «иногда»! Не иногда, а очень даже часто! Я алкоголик, хронический запойный алкоголик, да и все тут, чего скрывать! Белая горячка у меня бывает чаще насморка! Так что моя печень ни под каким видом не может служить пищей. Орлов надо беречь, они нуждаются в охране и заботе, а травить редких птиц некачественной едой бесчеловечно! (неотвратимость наказания добавляет Яросвету красноречия). Кстати, случайно, может, у кого-нибудь будет с собой глоточек коньяку? Мне бы сейчас очень помогло. Нет? А у меня дома как раз начатая бутылка, я сейчас сбегаю, принесу! (Порывается убежать, его не пускают)
ТЕРПСИХОРА. Геркулес умоляет помочь ему чистить конюшни (показывает пальцем на Яросвета)
            Чем без толку висеть на скале – пусть помашет лопатой,
            Стойкий запах навоза пойдет рифмоплету на пользу
            И удобрит не только поля, но и мозг его чахлый,
            Там он, может, отыщет для творчества новые темы,
            Если только достанет силенок сидеть за бумагой.
ЯРОСВЕТ. Не хочу показаться невежливым, даже придирчивым, конюшни, конечно, намного приятнее вашего последнего предложения с орлом. Но… (решается) у меня аллергия на шерсть животных, чихаю, знаете ли, прямо-таки очередями, как автомат Калашникова, так что служба такая будет невозможна по медицинским показаниям, одно мучение сплошное и мне, и лошадям. А нельзя подыскать что-нибудь более подходящее по роду занятий, по наклонностям? Ведь я, знаете ли, поэт, вам это и Эрато может подтвердить, она знает.
ЗЕВС. Ну, хорош Яросвет Звездохватов, поэт современный:
          Плоскостопый аллергик, при чем кривобокий и чахлый,
          Да, к тому же, пьянчуга запойный с пупочною грыжей, 
          Ничего не добавить, портрет получился удачный!
          Я так понял, что дочка тебя полюбила за муки,
          За страданья тщедушного тела, за слабость здоровья? 
          Что ж, таков ее выбор, перечить и спорить не стану.
          Но уж раз не мешали болезни любовным утехам,
          То не станут помехой покорно принять наказанье!
          Ты получишь сполна все, что мы посчитаем достойным
          И не вздумай скулить, малодушно прося о пощаде,
          Я нытья не люблю, подтвердить это многие могут,
          Да спроси хоть у них (показывает в сторону хора, те согласно кивают головами) им не раз от меня доставалось.               
ЭРАТО (встает, ждет, когда наступит полная тишина).  Мамочка, папа, сестрицы! Спасибо, не надо
          Ни униженья его, ни телесных страданий.
          Разве измерить обычной физической болью
          То, как болит мое сердце, как рвется на части?
          Что это значит, орел ему выклюет печень,
          Если он сам, как стервятник, клевал мою душу,
          Не потому, что томил его голод любовный, 
          А мимоходом, шутя, для минутной забавы!
          Или он станет конюшни для Авгия чистить,
          Будет лопатой махать и ворочать телегу,
          Чем же очищу свое оскверненное тело?
          Как я отмою предательства черную сажу?
          Я умолчу про толкание камня на гору.
          Сколько он станет толкать его? Месяц? Неделю?
          И, как ни в чем не бывало, вернется к тетрадкам,
          Станет писать в них обманные сладкие строки…
          Мне же придется его навещать через силу, 
          Чтобы он мог заниматься опять рифмоплетством! 
          Он не достоин ни ваших фантазий, ни гнева,
          Пусть убирается с миром к законной супруге,
          Если он выбрал ее – ничего не изменишь,
          Милой насильно не станешь, любви не построишь.
          Я не хочу его знать, не хочу его видеть,
          Я не хочу, чтобы вы его видели тоже.
          Пусть он уйдет из искусства, исчезнет навеки,
          Пусть занимается скучным трудом бездуховным.
ЗЕВС. Дочка, но чем же ему заниматься, подумай,
          Быть палачом? Землекопом? Уборщиком улиц?
ЭРАТО. Мне все равно. Пусть отыщет такое занятье,
           Ну а иначе придется просить подаянье.
ЗЕВС. Как ты жестока, голубка! (шепотом) так с ними и надо!
           Ты молодец, настоящая Зевсова дочка!
ЯРОСВЕТ (снова бросается к Эрато, пытается схватить ее за руку, заглянуть в глаза) Эрато, дорогая моя, ты не можешь быть такой жестокой! Как ты можешь участвовать в этом судилище? Я ничего не умею, ничего не знаю! Я рожден для другого, тебе лучше всех это известно! Пожалей меня! 
МНЕМОЗИНА (ворчливо) Как же, скажите пожалуйста, как мы несчастны!
           Просит о жалости тот, кто других не жалеет,
           Нет уж, изменник, испей свою горькую чашу,
           Кстати, по-моему, горечи в ней маловато!

Незаметно Зевс, Мнемозина, музы образуют широкий коридор, Яросвет оказывается в нем, они толкают его от одного к другому.

ТЕРПСИХОРА. Вон из искусства, кобель! 
ПОЛИГИМНИЯ. Убирайся, свиненок!
КАЛЛИОПА. Ты получил по заслугам!
КЛИО. Ничтожество!
МЕЛЬПОМЕНА. Сволочь!
ЕВТЕРПА. Как ты теперь извернешься?
ТАЛИЯ. Красавчик облезлый!
УРАНИЯ. Руки придется запачкать!
МНЕМОЗИНА. Хам!
ЗЕВС. Вон из искусства! 

Вместе с последними словами Зевс щелкает пальцами, грохочет гром, сверкает молния,на мгновенье гаснет свет, Яросвет Звездохватов корчась и вопя, исчезает из искусства навсегда. 

ЗЕВС. Что же, прекрасно, пора бы и нам восвояси.
МНЕМОЗИНА. Дочки, скорее, мы все потрудились на славу. 
ЭРАТО. Вы поспешите, а я догоню вас позднее.
ТЕРПСИХОРА. Но…
ЭРАТО. За меня не волнуйтесь, теперь я в порядке, поверьте.

Грохочет гром, сверкает молния, все исчезают, остаются Эрато и Толик. Толик все еще сидит в углу, ссутулившись на стуле. Он монотонно раскачивается, закрыв уши руками. Эрато подходит к нему, становится на колени, убирает его руки, пробует заглянуть в лицо. Толик так подавлен, что не двигается с места, он продолжает монотонно раскачиваться. 

ТОЛИК. Я больше никогда тебя не увижу…
ЭРАТО. Я должна улетать, я и так допустила ошибку,
          Что была здесь так долго, мне нужно назад и скорее…
ТОЛИК. Я больше никогда тебя не увижу…
ЭРАТО. Не увидишь, но это не главное, не беспокойся,
          Ты поймешь, ты почувствуешь, ты меня сердцем услышишь! 
 (ласково гладит Толика по щеке, он доверчиво, как ребенок прижимает к себе ее руку).
ТОЛИК. Если бы ты знала, какая мука не видеть тебя! Какой это необъяснимый страх потерять возможность писать. Ради самой короткой встречи, ради одного единственного взгляда, слова я готов терпеть бесконечную болтовню Яросвета, пить с ним коньяк, хвалить его стихи! Ради этих встреч с тобой я готов просыпаться по утрам, вставать из постели, ради этих встреч я готов опять начинать жить!  
ЭРАТО. Бедный мой, нежный, испуганный, неповторимый,
          Я никогда, никогда не исчезну надолго!
          Верь мне, послушайся, знаю, как трудно поверить, 
          Но постарайся, поэт, мы поможем друг другу!
ТОЛИК. С самого раннего детства я неизлечимо болен. В моей голове стаями проносятся обрывки чужих разговоров, чужих мыслей, чувств… Чужие жизни висят во мне, как спелые яблоки, я должен выпустить их наружу, дать им волю, но без тебя это невозможно! Без тебя они так и останутся во мне болезненным тяжелым чирьем. Иногда, в дни особенного отчаянья, вином и бессонницей я довожу себя до полуобморочного состояния, тогда мне почти что кажется… я почти верю, что выход есть. И даже механически пишу что-то бессвязное, непонятное и утешаю себя тем, что истинная поэзия обязательно непонятна… Но это все не то. Это жалкая попытка изобразить священный процесс творчества с помощью гайки и трех зубочисток, это подделка. И я все так же обречен бояться, обречен бесконечно ждать тебя.   
ЭРАТО. Больше ни слова! Не станем терять ни минуты!  
          Я не ушла, ты не спишь, так зачем же мы медлим?
          Сядь-ка за стол, напиши что-нибудь, постарайся,
          А вдохновеньем тебя, так и быть, обеспечу…

Эрато поднимает Толика, ведет его к столу, усаживает, он что-то бормочет, тут же начинает быстро писать со счастливой улыбкой, он уже совершенно не смешон. Эрато присаживается на подоконник, ее фигура красиво вырисовывается на фоне звездного неба, играет счастливая легкая музыка, хор небуйно танцует в стороне танец торжествующей справедливости. 

                                     ЗАНАВЕС