илья корнеев
мутабор

Песни «The Doors»: «The End» при монологе Кирилла о поезде, «When The Music’s Over» при монологах-галлюцинациях Ксении, «The Severed Garden (Adagio)» в финале пьесы. Монологи, принадлежащие эго Ксении (она, она) и являющиеся материей пьесы, озвучены предварительной записью. 

Ксения бьется в наркотической ломке. 

ОНА: Что я?.. Что я?.. Никак не выпрыгнуть из лужи, лужа, какая липкая лужа, грязь, грязная, липкая лужа... Ее обвинения, неправда, неправда, все не так, меня вываляли в грязи, подножку подставили, чтоб я в лужу, вываляли в перьях, ни за что, ни про что... Она не права, не права ведь, не права она... Я безоглядно выкладывалась, чтоб... О-о... А она смешала, она не права, она против меня, невзлюбила, если невзлюбят — пиши пропало, я ж честна... Да, я лезла не в свой монастырь с собственным укладом, но разве она не знает?.. Зачем я лезла?.. Вот и наказана, схлопотала... Это ж не уклад меня одной, он и Кирилла, разве он не рассказывал ей?.. Или она б не поняла?.. Мне доверил, а ей, получается?.. Я в луже, она застала, да, нас, что с того, что застала?.. Выводы ее, шито белыми нитками, а как было, сама-то понимаешь, как было, сама-то разберешься?.. Было: Андрей нуждался, чтоб кто-то взял его крепко за шкирку, взял встряхнуть, кому, кроме меня?.. Может, было кому, но я не покривила, не перекладывала... Да, ввязалась в борьбу, какие громкие речи, какие громкие речи, боже ж ты мой, боже ж ты мой, какую борьбу?.. Тоже мне, благодетельница: тащить наркомана, кокаиниста, я потащила, а все отвернулись, сочли правильным не маяться дурью, дохлый номер, его родные, тоже мне, родные... А она, без разбора, не вникая, она сказала мне, не буду, я не буду, что ж я не могу запретить себе, что ж, это так и будет продолжаться?.. Не буду, я не повторяю, она назвала меня, нет, я не повторяю, мне... Я повторяю, что не повторяю, а, между тем, не уклонишься, Кирилл не уклонился, о другом уклонении... Бывает, забываешь легко, все подряд, хорошее, даже то, что пригодится, что приятно, сожалеешь об этом, сокрушаешься, оно выветрилось из памяти, теплое, живое... Память ущербна, многое унеслось, при мне ж кусочки, лоскутки ощущений... Сбилась, я забыла и не твержу, ее слова, не твержу, приятное прошлое, раз с ним — изменяю, Кирилл пропал, я вела себя достойно, я была честной, это важно, и забыть, как она... 

Ломка.
Возле Ксении возникает Ксения, или — она, она. Эта вторая Ксения, в косынке и стрекозиных очках (по образцу западных кинодив), повествует... 

— ...яростно, рьяно разгребала... повезло: я... мне подвернулся комплект, который не был распечатан... он его не вскрывал... отрадно, вперемешку со вскрытыми был запечатанный в упаковку шприц... девственный... мне как-то не верилось, не укладывалось, что я... неужели буду?.. неужели я сейчас, неужели я?.. со мной ли это — я буду?.. со мной ли это?.. имеет ли ко мне отношение?.. нет... да, это я, неужели я буду?.. стерильный шприц... он его не пользовал... не то, чтоб берег, а из запасов... это подстегнуло меня... подхлестнуло... решилась твердо... судорожно раздирая упаковку... разодрала... может, не попадись чистый — остереглась... чтоб не занести заразу... казалось мне или действительно?.. у него была девушка?.. была девушка... он занес себе вирус иммунодефицита, та его послала... я заменяла кое-как ту, ежевечерне после работы шла к Андрею... может, нафантазировала я, накрутила, но у меня было... что все это с ним взаправду... про девушку и про иммунодефицит... мой шприц, тот, который я достала, он был чистый... мои приготовления... их отравила нервозность... зримый опыт подсказывал последовательность операций... запомнилось, когда он при мне... я, следуя увиденному, оголила руку... под закатанным рукавом — загар... прошлогоднего лета загар... Севастополь... оголила руку... я правша... по статистике люди чаще правши... я вписываюсь в статистику: я правша... мне удобнее колоть в левую... насадила иглу, всосала в полость шприца... я увлеклась... не перетянула жгутом... аккуратно кладу шприц, перетягиваю жгутом... острие к вене... в синюю полоску... ветвистую, извилистую... я приставила иглу к ней... будущее заслоняет собой краткий миг укола... я сконцентрирована на боли... будущее сконцентрировано на боли... я наедине с болью... существует ее вероятность, но что представляет из себя укол?.. хотя б и в вену... смешно ж... втыкаю и по первости...

ОНА: А!!

— ...подумаешь, неженка, меня не вырвет... не вырвет... я ж не в транспорте, где несносно воняет бензином, чтоб меня начало рвать... да меня и в транспорте уже не рвет... воткнуть иглу, куда положено... это куда ж, куда положено?.. в вену, в вену... глубокие познания анатомии... завожусь, чего завожусь?.. завелась... ничего, освоишь метод, наловчишься, я не завожусь... я завожусь, и меня рвет, но не от того, что собираюсь одна и сама принять дозу... меня от всего этого, ото всего... это вы меня, Ольга Даниловна, вы меня подтолкнули... вы... кажется, заснешь и здесь не проснешься, очутишься где-то, в другом мире, по-другому устроенном... постоянно ждешь: сейчас заснешь и уже насовсем, навечно... заснешь, а просыпаться будет не надо, а просто заснешь... и будет сплошной сон... не прерываемый... но просыпаешься... удивляешься этому как-то очень... думаешь: ну вот опять, чтоб тебя... опять двадцать пять... ведь думала ж, что не проснешься, хотя просыпаешься... иногда кажется, что вообще все сон, потому что ведь ну симфония ж, дикость... нечему тогда волноваться... иногда он несет тебя, иногда ты несешься... паришь... в любом случае: это сон... и как-то все удивительно... однажды болтала по телефону, еще там, в Севастополе... вдруг... что ж я подумала?.. я с кем-то на проводе... да, и эта «кто-то» — моя мама... да... была... мама... почему она мне?.. она... а я ей... я... эйфория, чудо... чудесно... я надавливаю... превозмогаю вспышку от внедрения инородной иглы, она... боль стушевывается... все... конец... что со мной?.. вся всполошилась... чего я вся всполошилась?.. я переполошилась... в висках застучало молоточками... испугалась... все, утихомирься, уймись... испугалась молоточков... не остального... ослабить жгут, ослабить... ослабляю резиновую упругость жгута... расправить рукав... расправляю... прежде, чем расправить рукав, осматриваю территорию укола... свидетельств преступления мало... всего-навсего кружок... одна бордовая капелька, размером с миллиметровую родинку... ее легко спутать с нечаянной капелькой земляничного варенья... слизнуть... пальцы на свет... не кожа, а пустыня Гоби... потрескавшаяся корка в пустыне Гоби... если к зрачку и на свет, то пустыня Гоби... 

	Она, она, она в купальнике.

	— ...я на лежаке, ветром обдуваема... я на ветру, на ветрах... когда не видишь ничегошеньки, веки-то опущены, но смотришь — на веки с тыльной их стороны... на них желтеют  арки... не смотреть не получится, ты беспрерывно смотришь... забавляюсь с ресницами, взираю из-под них на солнце... гляжу из-под одной реснички... из-под обоих — выходит примитивно... ресничка ж дрожит, смаргивает... спутанные золотые нити... в сочинении о виноградинках... виноградинки — дни, косточки — события... лето это девяносто две виноградинки, гроздь... 

	Кирилл и Андрей.

— ...и тогда я поняла: любовь пропала... та любовь, которую мы нежили, она безвозвратна... ее срок истекал для нас... мы были вместе, но любовь наша не была вместе с нами... и мне хотелось плакать навзрыд... я хотела любить его... мне ж отказывало что-то во мне... я не могла любить его, хотела, но не могла... и он не мог, хотя хотел... мы были опустошены... я сказала: «сегодня мы будем в последний раз»... я сказала: «сегодня наше последнее соитие»... я сказала: «любовь померла, разделив нас, мы грубеем»... я сказала: «сегодня в последний раз наше соитие»... я сказала: «оно отдаст нам все, что осталось от любви, потому что мы будем знать: мы в последний раз»... я сказала: «мы будем знать про последний раз, и он поскребет по сусекам, даст последнее нашей любви»... я сказала: «после мы разойдемся, мы не будем встречаться, нам будет горько»... я сказала: «я боюсь, что наша любовь исчерпанная разучила меня любить»... я сказала: «ее больше не будет»... а потом... уже потом... потом я тихонечко плакала, оплакивала... я залила ему слезами плечо и наволочку искусала... я сказала: «мы будем вспоминать ее, я буду»...         

Ксения бьется в наркотической ломке.

— ...со стороны... мне всегда помогало... отстранено посмотреть на себя... не чтоб приструнить... представить... подставить, будто действующее лицо романа... ты... от первого лица... не будешь казаться глупой, обалдевшей, пренаивной... не будешь достойна посмеяния... нет, произносила нормальные словеса, нет, поступала, как следует... я Ксения Метлова... но «Ксения Метлова» не совсем я... что ж было со мной?.. все это?... будет легче... должно — легче... хотя б заглушить боль... физическую... ладно б моральную — физическую... до чего мне нехо... да, это тебя ломает, ломает... ты ж не обманешь... тебе пора, подача импульсов, иначе не выдержишь... я и не выдерживаю... где ж Марина-то?.. а-а, она пошла раздобывать... а я пока из лужи выглядываю... помаргиваю... далась мне эта лужа... жужа... жужа... значит, сошлась на романе... дата рождения тире дата... не придерешься... внутри меня небо и земля... воздух и твердь... твердыня... мысли как земля, от них не оторвешься, подпрыгнешь — притянет обратно... небо облачное, безоблачное, в тучах и чистое... это воспоминания, ощущения воспоминаний... сутолока впечатлений, картинки... треп от головы, головной треп... то расходится с изображением, то сходится... когда-нибудь они совпадают... накладываются... иногда думаешь и видишь сразу разное... книгу читаешь, вроде б переползаешь со строки на строку, читая, а сама далеко-далеко... симфония... симфония... бред... небо с... глиной... какая ж симфония... выбраться из лужи... и лужа — симфония... кто меня в нее толкнул?... я или?.. виноват, конечно, папа... «виноват папа»... «конечно»... я начала обвинять... обвинительница... куда только меня заведет?.. ни в чем он не виноват, ни в чем... стронешь, полягут все и вся... он лгал, он лгал, я лгала, она лгала, она лгала... во имя, во благо морочили друг друга... и рухнуло, полегло... кто, действительно, полег, так это Кирилл... Кирилл полег... на поле брани... неужели, действительно, он?.. если произошло непоправимое, как мне быть?.. напрячься, где первоисточник бед?.. папа, папа, да, папа...

Неслышно входит ее отец. 

МЕТЛОВ: Ты довольна, что мы поселились у?..

— ...мы переехали, когда?.. я была лет пяти... в Севастополь из Москвы... столицы СССР, три «С»... в детстве, давно, конечно, я пропускала одно «С», он исправлял... позже я узнала, что оно означает сокращение... не понимала аббревиатур... они были для меня обыкновенными словами... для меня была новость, что «СССР» — Союз Советских Социали... моего мнения — ехать ли — родители не спрашивали... нет, не в упрек... они возлагали искренние надежды... на море уповали... море полезно для здоровья... в нем произрастает морская капуста... в Москве ее тоже продавали... законсервированную в жесть... у меня гланды, полипы, аденоиды, короче, букет, а в морской капусте высокое содержание йода... благотворное влияние на горло... оздоровительные процессы... еще, дополнительно, полоскания соленой водой... по-моему, она горькая вместо соленой... мне не нравилось, я отлынивала... они не настаивали... когда состоялся обмен, настал период скверный... их отговаривали... мама заняла его позицию... они отстаивали принцип: живи свободно, как считаешь верным... встали в позу, рассорились со всеми подряд... Марина... Марина... где ты?.. я помираю... где ты, о-о?.. Марина, поторопись... они перебрались в Севастополь, не послушались ничьих вразумлений... они пошли напролом и, наверно, не жалели... или жалели... не знаю... вида не показывали... если и жалели, то не сразу, а спустя сколько-то... было ли ощущение, что погорячились?.. я ж говорю: не знаю... кто б мог предположить, чем обернется... так, как обернулось... развал страны, обесточивание, проблемы с водоснабжением... летом с водой ЧП... хотя молиться комфорту — золотому божку — нет... комфорт не решает всего... нечто поглавнее... правда, разлаженный быт засоряет... от него не денешься... нам повезло с Севастополем... самый прекрасный город на земле... земля обетованная... на краю моря обетованного... а Москва, что Москва?... я не испытывала трепета от Москвы... не она мой родной город... ни маму, ни отца я не кляла, ни вслух, ни про себя, что... это неправда, что меня якобы лишили... нет, было б иначе, если б... если б его не зарезали... может, он сопротивлялся, пырнули ножом... труп был обнаружен, когда уже поздно что-либо... суд... никакого суда, убийцу не нашли, кара не грянула... отчетливо помню момент... маме сообщают, а она передает упавшим голосом мне... до чего ж я хладнокровна к событию, нанесшему нам травму... как запросто употребляю «был»... шок миновал... прошиб — мы мириться не хотели, потом дрогнули, сникли... смирились... способны забывать... нормальная способность или я черства на поверку?.. и с Кириллом... отец мне отец от рождения... с Кириллом связаны считанные дни... охвачена ли я одинаковой скорбью?.. они ушли как-то разом, друг за другом... папу... папу я любила и продолжаю любить, а Кирилла?.. какое-то диаметральное отношение, не скорбь... притом сожаление об утрате... другое отношение... но точно ведь не известно... я не привыкла про Кирилла говорить «был»... да... он, без вести пропавший, вдруг он выжил?.. значит, все-таки надеюсь?.. значит, любила?.. что его привело к нам, когда?.. озадачивающее намерение помочь... мама разослала телеграммы по родным, знакомым... откликнулся Павел и он... прочие отмолчались... мы ждали врача... зачем мы ждали врача?.. ах, да... у мамы прихватило сердце... жало в груди... теснило денно и нощно... она нуждалась в квалифицированном осмотре... вечером, когда мы втроем возвратились из крематория... все застыло, сгустилось в желеобразную массу, в которой мы... медузы растворились, мы в их обволакивающем растворе... врача не было слишком много времени...

Воспоминание воплощается. Ее мать, брат ее матери. И девушки, похожие и непохожие. Она, бьющаяся в ломке, сегодняшняя. Она, она, эго. Она, она, она, вчерашняя, какой запомнилась себе в перипетиях собственного романа.      

— ...заждались... он не приходил... или время настолько заворожено, и не много вовсе, а время внезапно растворилось медузами... потом трель в дверь... возвещали: надавливали кнопку звонка... несомненно, что он, врач... я с возмущением цокнула: ненавязчивый сервис... я была раздраженная... Павел обратился ко мне: «Ксеня, врач»... побуждал меня отреагировать — открывать мне... 

ПАВЕЛ: Ксения, врач. 

— ...и маме... 

ПАВЕЛ: Сестренка, очнись. Сестренка, врач. 
ОНА, ОНА, ОНА идет: Слышу, сейчас. 
МЕТЛОВА: Пришел, да? 
ПАВЕЛ: Да, врач, сестренка. Приготовься. 
МЕТЛОВА: К чему переполох? Я в нем не нуждаюсь. Подняли волну... Я здоровая. Это из-за Жени, поболит и перестанет. 
ПАВЕЛ: С сердцем шутки плохи. Не мешает перестраховаться, чтоб узнать точно. 

— ...я отворяла, мама замолчала, она не препиралась с братом... она уважает брата... врач был нужен, она понимала... и спорила... потому что не до врачей ей... на пороге был Кирилл, без халата, держит книгу, твердый переплет... судя по всему, не медицинская... я ж освобождаю место для прохода... приглашаю войти движением глаз... я зачерпнула несоответствие с какими-то стереотипными приметами... и впустила... наверно, я подготовилась, сосредоточилась на враче... заторможенное соображение, замедленная реакция... башка негодная... явно ж было, что он не... устала я осмыслять, выключилась... делала на автопилоте: открыть дверь — открываю, проводить в комнату — провожаю... я открыла, проводила к маме... нет... обратилась, вымоет ли он руки... потом повела... руки он мыть отказался... 

Кирилл насторожен, неуютен.

— ...он попал в точку пересечения... мне приходится испытывать подобное... кому-то в кайф... мне тоже бывает сладостно... иногда я целенаправленно завладеваю вниманием, когда я без ума от самой себя... когда я чувствую себя чем-то совершенным, гибкой, стройной, способной влюблять в себя... иногда ж нестерпимо под людским прицелом... растравленная, затертая их глазами... крепишься, устаешь... так я стояла пред ней, пред его матерью... и он стоял, как потом я, или я, как он до меня предо мной, Павлом, мамой... нас было трое против него, а я, разумеется, только лишь пред его матерью... но было ли мне сложней?.. кому из нас было сложней?.. можно ли вообще ответить на это?.. поняла я, что у нас не врач... я смутилась, растерялась, но почти сразу была охвачена апатией... какое имеет значение: врач — не врач?.. мне все равно...

ПАВЕЛ: Ксеня, разве это врач? 
ОНА, ОНА, ОНА: Должно быть, врач. Я не спрашивала. Вы по вызову? Врач? 
КИРИЛЛ: По вызову, но не врач. У меня ваша телеграмма. 
ПАВЕЛ: Какая телеграмма? Дайте. 
КИРИЛЛ: Эта. 
ОНА, ОНА, ОНА: Мама, твоя. Ты ему писала? 
МЕТЛОВА: Да, я не отрицаю: моя.  Мой текст, наши координаты. Но я не вас... Здесь указано... Она предназначалась не вам. 
КИРИЛЛ: Я Игольников, его сын.  
МЕТЛОВА: Сын? Вы — сын. Но почему вы? 
КИРИЛЛ: Я вместо него. Мне хотелось заменить его... Насколько потребуется. 
МЕТЛОВА: Чем вы замените? Боюсь, вы опоздали. Женя похоронен, поэтому... 
КИРИЛЛ: Опоздал. 
МЕТЛОВА: К сожалению. Спасибо, что откликнулись. 
КИРИЛЛ: Не за что. Примите соболезнования. 

— ...он развернулся... и все не уходил... потому что долгожданный врач...

ПАВЕЛ: Это уже точно врач. 

Врач.

— ...одутловатый, с бакенбардами, пижон... заморенный жарой и вызовами... с шеи свешиваются стетоскопические наушники... черноватый кожаный саквояж... он располагал к себе, тот врач... он немедленно принялся за маму... она приподнялась... 

ВРАЧ: Что беспокоит? Какие симптомы? 
МЕТЛОВА: Сердце. 
ВРАЧ: Сколько? 
МЕТЛОВА: Неделю. 
ВРАЧ: Принимали что-нибудь?  
МЕТЛОВА: Принимала. 
ВРАЧ: Что? 
МЕТЛОВА: Разное. 
ВРАЧ спокойно: Что разное? 

— ...накладывал манжетку... удрученно мерил давление... 

ВРАЧ: В связи с чем это у вас? 
ПАВЕЛ: Она овдовела. 
МЕТЛОВА: Муж умер. 
ВРАЧ: Прискорбно. Я сделаю укол. Дибазол, папаверин. 

— ...вынул матовый шприц, вставил иглу, разломил ампулы... шприц... иглу... 

ВРАЧ: Ослабьте мышцы. Гарантирую, укол безболезненный.    

ОНА: Больно.

— ...нулевой меридиан... нулевой меридиан... нулевой... к чему я приплела?.. нулевой меридиан... когда стонешь, легче сносить пытку болью... вот почему стонут... я не хочу стонать, я не собираюсь стонать... я здесь одна... кого я разжалоблю?.. если я издам стон, то не для чьей-то жалости... Марина побежала... где ж Марина?.. терпеть важно, терпеть... продолжать, не сбиваться по мелочам на «так — не так»... хотя собьюсь обязательно... как я обожаю «так — не так»... всю жизнь мы зажаты между «так — не так»... блажен тот, кому удается проскальзывать в тисках посредине... а было ли все это со мной?.. не тиски, а все это?.. было ли это со мной, была ли мама, Павел, Кирилл, замотанный миром врач?.. или одна сплошная... сплошной... сплошное... ну и что?.. я ее помню... могу изложить... если помню, то было... да?.. если помню, то было?.. а если не помню, то и не было, что ли?.. если помню, то, может, и не было, а почудилось... я перестала отличать выдуманное во сне от... нет, это-то было, было со мной... врач, который был, и вечер, который был, и Кирилл, который был, и Севастополь, который был... они во мне, и я могу изложить... маме делали укол...  

ВРАЧ: Предупреждаю. Укол не панацея. Не обольщайтесь. Кардиограмма покажет. Отвезем вас в стационар. Поправитесь, передохнете. 
МЕТЛОВА: Я не оставлю дочь. Она лишилась отца, меня в больницу. Каково ей будет? 
ПАВЕЛ: Кто говорит, чтоб ты ее бросала? Она взрослая. Что с ней стрясется? Полежишь под квалифицированным присмотром. 
МЕТЛОВА: Я не немощная, лежать под присмотром. 
ВРАЧ: Я не настаиваю. Здоровье ваше. Распоряжаетесь им вы. Спрогнозировать, как и какими темпами оно будет ухудшаться, я не в состоянии. Кардиограмма даст немного. Но это немного — не так немного по сравнению с ничем. 
ОНА, ОНА, ОНА: Мама, для меня и для себя. Я буду умницей. Займись здоровьем. 
МЕТЛОВА брату: Побудешь с ней? Перенеси отъезд.            

Она, Кирилл и  она, она.

— ...мама дала согласие, ее поместили в больничку... посещала больничку, навещала ее... ее туда отвезли... мы шли до машины... Кирилл был где-то в хвосте... на дистанции... у машины мы расстались с Павлом: я с ней, в машину... машина тронулась... непроизвольно я взглянула назад... он был у парадного, стоял одинешенек... Кирилл... он не был Кириллом тогда, он не был... я смотрела на него, но пока не Кирилла, а на какого-то имярек у парадного... я сидела с мамой, не способная отвернуться... как приклеенная... заинтересовалась ли?.. заинтригована... нет... смотришь на кого-то без повода, смотришь, чтоб смотреть, не пасуя, если замечают, что ты смотришь... я смотрела, а он стоял... наверно, до меня простоял, не уходил... он поймает за локоток... обратно я пешком топала, закрытая, напряженная... кто-то поймал, я испугалась... я испугалась резкого посягательства... нападения... инстинктивно приготовилась обороняться, орать во всю глотку, что есть мочи, вырываться... от такого оранья потом хрипнут... некоторые носят в сумочках газовый баллончик, я не ношу... я из тех, кто полагается на природную сноровку... я б орала и отбивалась... он придержал, быстро смекнул, что агрессия вот-вот обрушится на него, сказал мягко... 

КИРИЛЛ: Простите, что напугал. Это я. 
ОНА, ОНА, ОНА: Кто? 
КИРИЛЛ: Тот, по телеграмме. Из Москвы. 
ОНА, ОНА, ОНА: А-а. Фу... Вы не уехали? 
КИРИЛЛ: Не успел на поезд. 
ОНА, ОНА, ОНА: Сочувствую. 
КИРИЛЛ: Я купил билет. На послезавтрашний. 
ОНА, ОНА, ОНА: Не на завтрашний? Что так? 
КИРИЛЛ: Распроданы. 
ОНА, ОНА, ОНА: Не в сезон и — распроданы? 
КИРИЛЛ: Не в сезон и распроданы. 
ОНА, ОНА, ОНА: Деньги водятся? 
КИРИЛЛ: Кое-какие. 
ОНА, ОНА, ОНА: Обратитесь напрямую к проводнице. Посадит. Они сажают, были б деньги. 
КИРИЛЛ: Поезд — завтра. Мне ночевать негде. Пустите меня? Я ж из-за вас, вашей телеграммы... 
ОНА, ОНА, ОНА, обдумав: Идемте. Идем. Я, кстати, Ксения. 

— ...мы идем, мы шли... могла выдумать отговорку, сто отговорок, тысячу отговорок... могла, но не пожелала... опять-таки от апатии... мое маленькое открытие: апатия... она не плоха, она не страшна, она неуязвима... быть холодной к другим, к их несчастьям, но быть при этом холодной к себе... Вера Холодная... Ксения Холодная... не возиться, не вязнуть... апатия это асфальт, удача... Вера Холодная... Вера Холодная холодной была?.. это непоколебимое равнодушие... оно проставляет пропущенные знаки препинания... никаких... переживаний никаких... на себя уже... по барабану... между тобой и ними зачумленное пространство... полоса отчуждения... озарение... как просвещенный Будда под смоковницей, озарилась... какая разница?.. какая, собственно, разница?.. ему негде ночевать... пускай переспит он этой ночью у нас... переспит... что в этом неприличного?.. переночует... да, переночует... что, мы будем в убытке?.. я впустила... Павел... Павел слишком рационален, он прогонит... и он прогнал... но мы вошли, когда Павел спал во второй комнате... у него хроническое недосыпание... установлено, что человек, чтоб высыпаться, должен по семь-восемь часов... он спал по пять, по шесть... недосыпание... он отсыпался... досыпал... человек хочет спать... мы — спать... я — спать... сновидеть... не спи он, прогони Кирилла, я б пальцем не пошевельнула воспрепятствовать... я ж сказала: мне было по барабану... может, я даже рассчитывала на его сопротивление... я была угнетена... апатия... я... я легла, не раздеваясь, в чем была... до сих пор не спала одетой... я не стеснялась его... нет... не появилось желания раздеваться... верней, было желание: не раздеваться... в его распоряжении была вторая кровать — их комната... родителей... мы были в их комнате... я лежала на ее кровати, он — на его... я лежала, упиралась спиной в волнистое покрывало... рельефное покрывало... сутки, темная часть... на потолке отображался ледяной рисунок... северное сияние... лучилось из напротив... свет просачивался через тюль и попадал в хрустальную люстру... пронзал ее... а из нее, из люстры, сочился ледяной рисунок... когда-то, чтоб удостовериться,  я легонько толкала ее за рожок и рисунки преображались... забавно было следить... за северным сиянием на потолке... треп бесит... трепачи бесят... мы покровительствовали тишине... хорошо сказала: «покровительствовали»... я сказала... 

ОНА, ОНА, ОНА: А я б не поехала... Предположим, получила телеграмму, где вызывают не меня. Я б не поехала. Честно. А ты едешь взамен кого-то. Почему не приехал... тот? 
КИРИЛЛ: Мы живем отдельно. 
ОНА, ОНА, ОНА: «Мы»? 
КИРИЛЛ: Они развелись. Несколько лет назад. Он не знает. Мы плохо ладим. Выбросить телеграмму, понимая, что кто-то...  Не по мне. Потеряешь уважение к себе.  
ОНА, ОНА, ОНА: Это из запредельной области. 
КИРИЛЛ: Ты не веришь? 
ОНА, ОНА, ОНА: Верить — верю. Не от мира сего. Кидаться на помощь. Не бывает такого. 
КИРИЛЛ: А я? 
ОНА, ОНА, ОНА: Ты? Ты... Ты остро принимаешь чужие проблемы. 
КИРИЛЛ: Нет. Я нормальный. Как все нормальные, пекусь о собственной шкуре. Я заставил себя ехать. На это ушло время. Упущенное время. И я опоздал. 
ОНА, ОНА, ОНА: Перефразируя, ты доказывал, какой ты хороший. Короче, снимешь последнюю рубаху. Кому ты доказывал? Нам? 
КИРИЛЛ: Доказывать кому-то? Нет. Никогда никому не надо ничего доказывать. Только самому себе. 
ОНА, ОНА, ОНА: Себе? Ты не уверен в себе? 
КИРИЛЛ: И себе не стоит. Может, иногда. Не будь судьей, не будь палачом, когда все относительно... Зимой, на дороге, ближе к бордюру, валялся полуживой сбитый. Ему следовало помочь. Хотя б оттащить с дороги, от проносящихся машин. Никто не останавливался. Прохожие и машины двигались по намеченным маршрутам. И я тоже. Его оттащили, при мне. Верней, при моем скачущем затылке. Было неприятно сознаться, что они, а не ты. Отсюда мораль: сбитых не до смерти вытаскивать. Иначе, знаешь, очень стыдно. И за остальных — очень. 
ОНА, ОНА, ОНА: Вытаскивать из побуждения быть о себе приятного мнения? Беречь репутацию?
КИРИЛЛ: Да, я хочу быть о себе хорошего мнения. Репутацию? В собственных глазах.   
ОНА, ОНА, ОНА: Скажи. Не предоставь я ночлега... Где ночевал? 
КИРИЛЛ: На улице. На пляже. Где-нибудь, сейчас ночи теплые. У моря. 
ОНА, ОНА, ОНА: Непритязательный. 
КИРИЛЛ: Выбирать не приходится... Признаться... Ты меня выставишь. Или не выставишь. Как хочешь, твое право. Но я признаюсь, про поезд. Я наврал. Я нарочно пропустил сегодняшний. Уехать завтра тоже реально. Дефицита на билеты нет. Я не поеду в Москву. Рано. Я сяду согласно билету — во вторник. Выставишь меня, в обиде не буду. 
ОНА, ОНА, ОНА: Павла разбудим... Условие. 
КИРИЛЛ: Слушаю тебя. 
ОНА, ОНА, ОНА: Убаюкай чем-нибудь. Завтра на работу. Не спится. 
КИРИЛЛ: Кем ты работаешь? 
ОНА, ОНА, ОНА: Горничной. Не надо обо мне. 
КИРИЛЛ: Усыплю. Сказкой. 
ОНА, ОНА, ОНА: С хэппи-эндом. 
КИРИЛЛ: Финал замечательный. Он получил желаемое. Редко, кому выпадает это счастье. Он... Ему подбросили мучнистый порошок. Подсказали: вдохни, изреки «мутабор», — и ты тот, кем возжелаешь быть. Все во власти твоей. Он вдохнул, произнес «мутабор». Он оперился аистиным пером. Он засмеялся от обуявшей им радости, забыл обязательное слово. А после горьких размышлений, после горьких размышлений осознал, что достиг, к чему стремился, и нет обратного пути. Теряя все, он получил все. 
ОНА, ОНА, ОНА: Он остался аистом? 
КИРИЛЛ: Да. 
ОНА, ОНА, ОНА: Хэппи-энд? 
КИРИЛЛ: Он не испугался.  

Выходит Андрей.	

— ...знала... эту притчу знала... мультфильм знала... Смоктуновский озвучивал... он и за кадром в «Зеркале» Тарковского... Андрей любил Тарковского... был его поклонником... приобщил меня, я втянулась... у него были фильмы записаны на видео... «Солярис»... «Сталкер», «Ностальгия»... еще «Рублев»... я попадала к нему, он крутил... для него какого-то рода священнодействие было... просмотр Тарковского... входил в резонанс, в раж... возбуждался от просмотра... он часто говорил... 

АНДРЕЙ: Божественно. Я не преувеличиваю. Тарковский бог. Схожей эйфории люди, фанатично преданные религии, достигают под церковными сводами, когда служба. Тарковский сравнялся в искусстве с Творцом, по образу и подобию. Шедевры его эквивалентны мирозданию, космосу, вселенной, по образу и подобию. Про Бергмана: не будь фильмов, кроме бергмановских, с нас было б довольно. Мне ж это подумалось о нем, и прежде, чем услышал это про Бергмана. Нет, это о нем, да, о нем. Его фильмы — медитация, транс, эйфория. Мать и жена — его кочующие символы, заноза... Огонь и вода, собака... Одиночество и единство, ностальгия...     

— ...он увлек им настолько, что в Москве отыскивала его дом... отыскала... искала да отыскала... заброшенный... в переулке... жалкий дом... жалкий... разрушенные перекрытия, без крыши... нижний уровень — этаж кирпичной кладки... дальше брусья... в окне фанера... в окне фанера с надписью: «здесь должен быть музей Тарковского»... музея, конечно, не будет... он резко делался другим... невменяемым... скрывался в ванной, возвращался, садился... хищно впивался в экран... потом выяснилась причина... он... кокаин в ванной... я застала его за этим, когда он ширялся... я застала его врасплох... вода из крана... он улыбался, как болванчик... я собралась уйти... он примостился на ванной, а в комнате проигрывалось «Зеркало»... мой любимый фильм Тарковского «Зеркало»... он выделял «Ностальгию», я — «Зеркало»... он включил его и... 

АНДРЕЙ: Ксеня. Ксеня. Куда ты? Не психуй. Иди-ка сюда.       

	Андрей присаживается к ней. На сцене кудластый парень (персонифицирует Моррисона) с бубном и в экипировке ветерана вьетнамской.  

— ...я поторопилась... о нем в свой черед... куда я спешу, куда гоню, кто меня гонит?.. она меня гнала... да... я была с Кириллом... я была с Кириллом, внимала ему... о поезде... он к нам ехал поездом... я внимала, засыпала, встряхивалась, когда... я помню... 

КИРИЛЛ: Из пункта «А» поезд трогается в двадцать три с чем-то. Дорога с остановками на станциях занимает тридцать часов. Шустрые торговцы шныряют с едой, питьем. Глухонемые. С пачками журналов, газет. Дверь купе раздвинута. Глухонемой положил пачку на полку. Он положил ее мне в ноги и ушел. Когда пришел, я сказал жестом, что прессой не интересуюсь. Он сгреб с покорностью глухонемого. До Харькова со мной была блондинка. Потускневшая. Отточенные, резные губы широкого рта. Кожа меловая. Хохлацкое произношение. На ней надеты черные колготки. Узор их безвкусный. Их носят путаны, но она не из них. У нее дурное чувство вкуса. У нее с ним не все в порядке. А бывает ли он изысканным у провинциалов? Им не до тонкостей стиля. Им как-то существовать, семью обеспечивать. Ремесло ее — возить в парусиновых сумках ширпотреб, мотаться из Москвы в Харьков, из Харькова в Москву. Она сама сказала, после досмотра. Когда поезд минует границу — процедура досмотра. Русские таможенники, украинские таможенники. С овчарками по коридору. Украинские не придирались. Ограничились сличением документов. Наши ж шмонали вплоть до личного обыска, ощупывания, похлопывания по голеням, вскрытия багажа, изымания наружу. Я перенес прелести таможенной бдительности. Я заполнил декларацию шариковой ручкой таможенника. Я брал напрокат у него. Он засомневался, ему показалось подозрительным, что без вещей, невнушительная денежная сумма, цель поездки туманная. Сказал, напрасно я его дурачу. Мне не в чем было каяться и, обыскав, он убедился. Пролистал Сартра, попросил выйти из купе, принялся за барышню. В Харькове она сошла. На протяжении всего пути это самая оживленная станция. Добрая половина сошла в Харькове. Многие садились до конечной. В коридоре царил топот, гомон, Содом и Гоморра. Освобожденных мест меньше и меньше. Я был один, и меня устроило б — одному. Едва поднялся задвинуть дверь, столкнулся с попутчиком, лет пятидесяти. Заезженный командировочный. Кейс, наполненный, наверно, набором из бритвы, зубной щетки, чистой сорочки. Он осведомился, свободно ли. Я ответил, что да. Он застолбил место, сказал, что если проводница, то он в том купе. Мы ехали, я смотрел на бедный железнодорожный пейзаж. Он был надоедливый. В основном, я читал, читал через силу. Читал, а мозг гудел от стуков, дребезжания, укачивания, неудовлетворительной сытости. Когда в коридоре зажгли освещение, попутчик тоже улегся читать. Он извлек из кейса карманное чтиво, раскрыл с середины, углубился. На обложке женское имя автора, модное название. Оформление из той категории, что черные колготки предыдущей блондинки. И рядом я со своей «Тошнотой» с Магриттом на обложке. Вот сочетание, надо думать. Происшествие в туалете. Я прошел в загончик, смежный с туалетом. Там курил плотный мужчина. Я в очереди за ним. Из туалета не выходили и не выходили. Мужчина постучался, подергал дверь, она заперта изнутри. Мужчина громко застучал, сказал: «Вам там что, плохо?». Никто не отвечал. Он ждал, а я постоял и вернулся в купе. Видимо, поезд был в санитарной зоне, проводницы запирают туалет. Я вернулся в купе, продолжил чтение «Тошноты»... 

— ...я взлетела в сон... из полузабытья в сон... проваливаюсь — щелк... как по мембране микрофона игриво: щелк... и все, уношусь... скинувши сон, вытягиваю вереницу, тяну, тяну, тяну... настраиваю себя постепенно, навожу порядок в уме... пять, три в уме... возвращаюсь к жизненному сюжету, пожизненному сюжету... изо дня в день, изо дня в день... наваливается одно и то ж, одно и то ж... если б каждый день начиналась новая жизнь... а жизнь только продолжается... продолжение следует... жизнь расписана за тебя, ты только участвуешь... день, как сон, сон, как день... притворяешься, что все как-нибудь по-другому... все то ж самое... единственная разница: ото сна бредового пробудишься, от бредовой жизни нельзя... не отдыхаешь во сне... сны какие-то... раньше были приятные... не часто, но бывали... сны, которым радуешься... просыпалась довольная, упоенная... у меня пропали такие сны... теперь они — мешанина... бессюжетные, одуряющие... будто кто-то слепил невесть что, не соответствующее никакому замыслу... симфония... я устаю от симфонии... я не отдыхаю... я не отдыха-а-ю никогда, даже во сне... мутит, рябит... и вот я уснула под голос Кирилла... а зачем я это позволила себе?.. если б... если б... если б я знала... мы по разным кроватям... симфония... если б знала, что мне стать его женой, то... быть подлинной женой... не претендующей на целомудренность... какая я после этого жена?.. мне вменяют хранить верность ему, иначе я наглядно расписываюсь, что замужество фиктивно... и я храню ему верность... да, храню, хранительница очага... но должна ли я?.. Кирилла нет... из жены во вдову, не будучи реально ни женой, ни вдовой... неужели до гробовой доски повязана с ним его одолжением?.. угодила я в москвички... могла не угодить... наивно угодила... расхлебывай, москвичка, расхлебывай... в луже... жуже... и утром тем я на работу побежала... хотелось: вдруг он одумается, уедет... хотелось?.. что ему наш город?.. что ему в нем слоняться?.. я ж выгоняла, выгоняла... не грубо, но выгоняла, завуалировано... я обошлась предлогом... думала, он догадается, что с Павлом правильней разминуться... я растолкала Кирилла... он заморгал... 

ОНА, ОНА, ОНА: Подъем. А то убьем. Я на работу. Тебе лучше не засветиться при Павле. 

— ...он невнятно промычал, обувался... 

ОНА, ОНА, ОНА: Вставай. 
КИРИЛЛ: Где ты работаешь в этакую рань? А-а. Горничной. Ты ж сказала. Не сказала, где. 
ОНА, ОНА, ОНА: Полугостиница, полуобщежитие. Слушай, вставай. И вот что. Махни обратно. 
КИРИЛЛ: Я еду завтра. 
ОНА, ОНА, ОНА: У тебя не будет ночлега. Я приютила. Езжай. 

Павел.

— ...не сбылось, не разминулись мы с Павлом... или я надеялась, что не разминемся, потому что утром апатия предала, предательница... она затаилась... она подставила меня... кое в чем она повлияла... я натужно вспоминала про отца... между ним и мамой образовался промежуток... я вспомнила про маму... утро за утром я вспоминала, что его убили... груз прибавился: мама в больничке... но я была... не воспринимала остро... испытывала сокровенную уверенность: она поправится... или испытывала нужду в этой уверенности?.. распланировала, как накануне планировала, что с работы мне в больничку... был налет апатии... да, это не ныло во мне... все вписывалось в распорядок рабочего дня... а с Кириллом я засомневалась... да, засомневалась... кто он?.. правильно ли я его впустила?.. ведь он — ведь он кто?.. я ошибаюсь о тех, с кем вижусь впервые... Кирилл?.. я впустила его... ощущение, будто я нашкодила и самой стыдно... я не была сконцентрирована на этом сомнении... оно не было осязаемым... расплывчатое почти что сомнение, которое я не осознавала в себе... но благодаря ему, наверно, я в тайне надеялась... надеялась, что будет Павел... и он-то выставит его... пожурит нерадивую меня и на этом прервемся... а я впредь буду осторожней, не такой наивной... обманутая по наивности, я кляну себя... многократно повторяю: не верь, не верь, не верь, не верь, не верь... не стоит никто того, чтоб ты верила... и я заново — ловлюсь... из-за своей неискоренимой искренности... 

Она, она, она молча уходит. Павел и Кирилл. 

— ...не знаю, что было между ними... какой разговор у них там состоялся... когда я ушла... я ж сказала: я ушла раньше, чем требовалось... я ушла, чтоб уйти... я неспешно плелась до гостиницы и все-таки слишком быстро плелась... улицы... мне не хватает улиц... севастопольские краски мудрой веселости... весенняя листва не пыльна... она не пыльна, она не успела запылиться... старое рождает молодое, молодому ж доступна мудрость старого... мудрость жизни... скоро, очень скоро должно было быть лето... море и жаркое, жаркое, жаркое-жаркое, жаркое лето, жаркое... веселость... радость жизни... радость жить проникала вовнутрь меня, примиряя меня с самой собой... я шла по улице... для меня была только выцветшая улица, только Севастополь, только я, только сегодняшнее число, только какая-то животная сласть этого, этого всего, что зовется миром... она бурлила во мне... сласть... клокотала... хотелось отдаться, выразить чем-то бешенную эйфорию, в которую я впала... да, да, да... такому ж я подвергалась, когда вкушала кокаин... меня окружила улица... Севастополь объял меня... меня лихорадило, как от целования любимого... Севастополь целовал меня... целовал меня по-французски... при свежей зелени листвы, проникнутый морем... да... летом запах летний... я всеобъемлющая, космическая, бесконечная, бессмертная, безграничная... я, живущая... я, орущая от счастья, что это я... наслаждение... в гостиницу я вступила мечтательной поступью, а вышла обыкновенной... восторженность сменило погожее настроение... плавно сменило... мыла полы в гостинице... один за одним — варианты развязки... что ему сказал Павел?.. во что вылилось?.. он выставил его, я ушла, заступаться некому... он не пикировался, его попросили... либо они позавтракали... Павел смилостивился, и они пили чай... после чего он его и выставил... я задавала вопрос Кириллу, как отреагировал Павел и что было... он не распространялся... сказал, разошлись с миром... 

ОНА, ОНА, ОНА: Что было? 
КИРИЛЛ: Разошлись с миром. 
ОНА, ОНА, ОНА: Обо мне? Ругал? 
КИРИЛЛ: Резюме. У Ксении все на перекос, пользоваться бедой Ксении аморально, родители Ксении... 
ОНА, ОНА, ОНА:  О родителях? 
КИРИЛЛ: Грустно. 
ОНА, ОНА, ОНА: И мне — грустно. Грустно-грустно. Аж до слезинок грустно. 

— ...я мою полы... думаю... думаю о Павле, о нем и вожу вонючей от сырости тряпкой по покрытию... это линолеум... еще там был малиновый палас... фантик... я с напором оттираю тончайший слой грифельной пыли... пыль оседает... я ушла в себя, стала бесплотными мыслями... я только мозг и глаза... я что-то выполняю, перчатки сжимают сырую тряпку... я чуть морщусь... перчатки резиновые, лимонно-желтые... я постигаю, что... что это мои руки, что это я мою полы... это я мою полы... что с того, что мои, что мою я? — говорю я, — что с того?.. говорю и мою полы... согнувшаяся в три погибели в заброшенном гостиничном номере... хозяева пропадают, кто где... будни — забот полон рот... самый разгар... дверь, как натянутая простыня... она облупилась рисунком паутины... она — настежь... обязательно сквозит, обязательно... каждый раз я боюсь: надует поясницу... и каждый раз — настежь... как-то обходится, щадит меня... вспотевшая челка... взмокла... неприятно руками в перчатках отодвигать челку со лба... на коридоре мешок с собранным мусором... из тех номеров на этаже, которые в моем распоряжении... по заблиставшему от воды с хлоркой полу продвигаюсь задом наперед... пол высыхает... не знаю, что подсказывает... что-то подсказывает, чутье какое-то... я распрямляюсь, позади чья-то фигура... я встрепенулась, а это он разыскал... 

КИРИЛЛ: Ау, каторжанка. Я смотрю, ты запарилась. 
ОНА, ОНА, ОНА: Привет. Откуда ты? 
КИРИЛЛ: Из нирваны. Ты моешь полы? 
ОНА, ОНА, ОНА: Мою полы. Что в этом плохого? Брезгуешь? 
КИРИЛЛ: Нет, не брезгую. 
ОНА, ОНА, ОНА: Работа есть работа. 
КИРИЛЛ: Я думал, горничная — не это. 
ОНА, ОНА, ОНА: Я начинающая горничная. Начинающим достается самое черновое. 
КИРИЛЛ: Помочь? 
ОНА, ОНА, ОНА: Помоги. Помоги. Как ты пробрался?  
КИРИЛЛ: По веревочной лестнице. 
ОНА, ОНА, ОНА: Как-как? 
КИРИЛЛ: На парашюте. Потом по веревочной лестнице. 
ОНА, ОНА, ОНА: Как-как? 
КИРИЛЛ: Не интригую. Я сказал пароль.
ОНА, ОНА, ОНА: Называется, не интригуешь.
КИРИЛЛ: Пароль — ты. Сказал консьержке: к тебе. Она пропустила.   
ОНА, ОНА, ОНА: Да, это не секретная база. Ядерные бомбы, биологическое оружие не производим. Моем полы. Гостиница как гостиница, среднего уровня. 
КИРИЛЛ: Полугостиница, полуобщежитие.

— ...и вот я мыла с ним полы... десять минут, двадцать минут, полчаса, сорок минут... он был со мной, из номера в номер... мы перемещались к замыкающему 324-му... я помню, что 324-ый... при уборке жиличка не отлучалась... она присутствовала... она всегда была там... меня раздражало, но она всегда была там, в номере... я постучалась... расслышала разрешение «войдите»... она непреложно сидела на кровати... забравшись с ногами, прислонившись не полным корпусом, лопаткой, к стенке... она как бы куталась, как бы мерзла... назло апрелю мерзла... сжалась, обхватила колени... на переносице морщилась короткая резкая складка... она созерцала... мне казалось, она отслеживает мои действия, членя их на малые действия... я все начинала делать растеряно, неумело, все валилось... под надсмотром секс-символа Ренессанса... она была секс-символом... Иожения... сама рыжая... химическая завивка... ресницы скрадываются, если некрашеные... почему-то я не способна была сказать, чтоб ушла, пока я убираюсь... я проклинала неспособность потребовать... добиться... нет, что ли, занятий, если сидит, поджав ноги?.. я была для нее служанка, человеком второго сорта... о-о... как я приободрилась, что зайду с Кириллом... мы зашли, она традиционно созерцала, не вмешивалась... неожиданно подала голос, что я вздрогнула... 

ЖИЛИЧКА: Крохотная просьба к вам. Посмотрите, где-то под в раковиной золотая цепочка. Упала. Я обыскалась и не... 
КИРИЛЛ: Сейчас. 

— ...он оставил меня с ней... меня не устраивало быть с ней... и я за Кириллом... там ее мусорное ведро... я опустошала его, вытряхивала содержимое в мешок... а он, изощряясь, шарил по кафельной плитке под раковиной... подцепил и торжествующе потряс цепочкой... принес ее жиличке, та взяла, озарилась как-то мимолетно и положила подле на кровать... 

ЖИЛИЧКА: Огромное спасибо. Ох, я разиня. 

— ...она достала кошелек, достала деньги... 

ЖИЛИЧКА Кириллу: Вам не трудно, сходите купите мне что-нибудь. 
КИРИЛЛ: Что «что-нибудь»? 
ЖИЛИЧКА: Что-нибудь съестное. Любое, на ваше усмотрение. Можно полуфабрикаты, у меня электрическая плитка. Вам не трудно? Тут рядом, всего каких-то пять минут. 

— ...она упрашивала, что не откажешь... какая-то вкрадчивость с придыханием... в этом ее «вам не трудно»... 

КИРИЛЛ: Не трудно. 
ЖИЛИЧКА вздыхает: Все у меня так...

— ...что «так» — она не досказала... я домывала полы... домыла... на этом работа заканчивалась... я предоставлена самой себе... до Кирилла я села в вестибюле у трюмо... он шел по коридору, я окликнула... к жиличке из 324-го мы пошли вместе... я была у него за спиной... она сказала, чтоб он положил туда-то... он положил... она, не сходя с насеста, достала из тумбочки пакет с хлебом... хлеб был нарезан ломтями... заветренный белый хлеб... невкусный хлеб... 

ЖИЛИЧКА: Покормите чаек, вам не трудно? 
ОНА, ОНА, ОНА: Покормите сами. 
ЖИЛИЧКА: Нет-нет, вы. Вам не трудно? 
ОНА, ОНА, ОНА: Нам не трудно. Давайте. 
ЖИЛИЧКА: Покормите чаек. Они любят, когда их кормят. 
ОНА, ОНА, ОНА: А бакланы, голуби, лебеди? 

— ...не знаю, забирается ли она поныне с ногами при горничной, которая обслуживает когда-то мой этаж?.. не знаю, что с ней... просит ли она с придыханием покормить чаек и выходит ли, когда убираются в ее 324-м... мне о ней ничего не известно... но, может, с того дня пропало предубеждение к ней... может... не знаю... не знаю... с жиличкой я уже не встречалась... там ли она или, может, в Москве?.. может, в Москве... все может быть... без нее мы не кормили б чаек... ведь мы кормили чаек... я — впервые за долгие годы в Севастополе...  я не придавала значимости кормлению, а оно знаменательно, потому что я помню его... оно во мне... всполохами нежности... как о чем-то светлом... это при той-то междустрочной скорби дочери... чем-то замечательным, из чего складывается признательность, что жила некая Ксения, кормившая чаек, и жил Кирилл... и мы кормили их... мы вышли... я перебирала достопримечательности... у нас имелся папин путеводитель... многое помню из него... об истории Крыма... помню, например, вехи в основании города... осень 1773 года — исследованы берега бухт... затем войска под командованием Суворова сооружают укрепления... в ноябре 82-го русские корабли, «Храбрый» и «Осторожный», эти корабли провели зимовку... издается указ об основании порта с адмиралтейством, крепостью и военным городом Севастополем... гордись дочкой, папа... твоя школа... я к маме в больничку... там назначались часы приема... я побежала к маме... с ним мы условились, что сойдемся... 

КИРИЛЛ: Где сойдемся? 
ОНА, ОНА, ОНА: На Приморском бульваре. Это у памятника затопленным кораблям. Колонна на рифе. Она в нескольких метрах от берега. Ее везде тиражируют. 
КИРИЛЛ: Приморский бульвар, памятник кораблям. Буду на посту.

Ксения у мамы.

— ...милый домашний сарафан... поношенный, милый сарафан был на ней... мы прохаживались у корпуса... не вооруженным глазом видно: ей не нравилось... она еле-еле выносила больничку... воздействовало угнетающе... сарафан обладал историей нашей семьи... он как бы льнул к маме... и мама ответно льнула к нему... она теребила поясок... как бы вещественно она подтверждала этот обоюдный порыв... мы смотрели под ноги... говорили под ноги... 

МЕТЛОВА: Кардиограмму сделали. Сердце унялось. Выздоравливаю потихоньку. Пообещали, скоро. Как ты? Да, как ты? Справляешься? Мне тоскливо. Ты как? 
ОНА, ОНА, ОНА: Значит, сердце перестало? 
МЕТЛОВА: Почти. У меня за тебя душа болит. 
ОНА, ОНА, ОНА: Я с Павлом. 
МЕТЛОВА: Я не про это. 
ОНА, ОНА, ОНА: Про что? 
МЕТЛОВА: Что с тобой будет. 
ОНА, ОНА, ОНА: А что со мной будет? 
МЕТЛОВА: Вот я о том. Что с тобой будет. 
ОНА, ОНА, ОНА: Ой, не заводи шарманку. О себе подумай. Тебе запрещено волноваться. 
МЕТЛОВА: Мы с ним и думали о себе. О тебе не думали. 
ОНА, ОНА, ОНА: Я эти туфли надела. 
МЕТЛОВА: Сэкономили на твоем счастье, эгоисты. Погнались за неведомыми краями, из рассадника зла. Из огня да в полымя. Пора расхлебывать, причем, что ужасно, необратимо, — расплатишься-то ты. Женя уже расплатился. И я. 
ОНА, ОНА, ОНА: О-о, мама. Что ж ты заладила? Я живу, ни на что не жалуюсь. Вообрази, позагораем летом, поплаваем. Когда мы плавали? По-моему, лет сто назад. 
МЕТЛОВА: Павел когда собирается? 
ОНА, ОНА, ОНА: Толком не намечено.  
МЕТЛОВА: Я горжусь тобой. Ты стала очень...  
ОНА, ОНА, ОНА: Кирилл не уехал. 
МЕТЛОВА: Кирилл? 
ОНА, ОНА, ОНА: Игольников. У нас ночевал. Ты не сердись. Я ему сказала, чтоб сегодня ехал. Он настаивает, что не поедет. Будет в Севастополе до завтра.  
МЕТЛОВА: У нас? 
ОНА, ОНА, ОНА: Не у нас. Чуть ли не на улице. 
МЕТЛОВА: И как он тебе?
ОНА, ОНА, ОНА: В нем что-то неуловимое. 
МЕТЛОВА: Плохое? 
ОНА, ОНА, ОНА: Нет, не плохое, — неуловимое. 
МЕТЛОВА: Брат отозвался. Да он. Придите вместе. 

— ...нет... у меня не вызвало удивления... не удивилась... мало ли, зачем она приглашала его?.. поблагодарить... расспросить об его отце... замешательства не было... он ждал в условленном месте... мы пошли по набережной... до удобной площадки, где мы развяжем пакет, примемся кормить птиц... 

КИРИЛЛ: Как она? 
ОНА, ОНА, ОНА: Так себе. Мама просила передать... Она хотела б с тобой повидаться. 
КИРИЛЛ: Пожалуйста. Разумеется. 

— ...он проявлял вежливость... задавал типичные вопросы... ненавижу соблюдение приличий, эту вежливость, когда спрашивают для вида, выказывая сочувствие, которого нет в помине... и как оно могло быть?.. чтоб оно зародилось, нужно чтоб ты чувствовал то, что я... а как ты можешь чувствовать то, что я, если ты не я?.. и никогда не будешь мной... если мама чужой тебе человек, как он мог сострадать?.. она чужая, этого достаточно... или я возвожу напраслину?.. по себе меряю?.. он чистосердечно сочувствовал... это я самолюбивая... мне не до других... я сочувствую, сострадаю, но как-то слабо... слабо... что как раз нормально... не донимаю их сострадательностью... поэтому и не донимаю... я не они... благими намерениями... я их не пойму... не прочувствую для сочувствия... я понимаю, что не буду убедительна, волос рвать не буду... голову пеплом осыпать... а буду с лучшими намерениями заверять вежливость, одну вежливость... буду выдавливать из себя шаблонности... как я ненавижу шаблонности... «ты должна быть стойкой»... «подумай о них»... «не сгущай красок»... «обращайся в любое время»... так далее... это опрокидывается на утешаемого и утешаемый исходит от злости к утешителю, который не смыслит в его утрате ни бельмеса... у меня убили отца... разве затрагивало это Кирилла?.. это его не затрагивало... если не затрагивало, почему он приехал?.. он заставил себя... он сказал, что заставил себя приехать... он заставил себя сострадать... а нужно ли понукать собой, если не хочешь?.. ведь не хочешь того, чего не хочешь... или... нет, нет... нет... нет... бывает ли так: не хочешь того, чего хочешь?.. бывает... да, бывает... я заставляла себя, когда не хотела по лености того, что продолжала хотеть... не знаю... не знаю... не знаю... не знаю... чайки... мы их кормили, чаек... мы по очереди крошили в ладонях сушенный хлеб... подкидывали вперед и кверху... налетела целая стая... крупные, сильные, хищные клювы... от когтей источалась опасность... прожорливые, кричащие краткими скрипами, гвалтами... горлопанили... они застлали нас завесой, приближаясь почти вплотную... я детально разглядывала... они зависали... какая-то одна цепко схватывала пищу, за ней вторая, за второй... чайки позволяют кормить, сохраняя независимость... не ты их облагодетельствовал — они тебя... чайки не для ловцов наживы, не для птицеловов... 

ОНА: Чайка.         

—...запасы иссякли, мы пошли к Панораме... как мы туда шли?.. сейчас вспомню... так... как мы туда шли, как мы туда шли?.. да... мы... мы прошли пристань... Нахимова, памятник Нахимову прошли... памятник погибшим в Афганистане... это крест из звезды... звезда пятиконечная, расколовшаяся... советская пятиконечная звезда, она на земле... из нее вырастает крест погибшим в Афганистане... мы задержались... у него Кирилл остановился... мы задержались... он был у этого креста... он был у этого креста... что ж он думал, наверно?.. он да этот крест... та война, эта война... что ж он, наверно, думал в эти минуты?.. а я не подозревала, как на него подействует... и он думал о них... и о себе... их участь пророчеством его участи... предупреждением... примерка... мы только и делали, что натыкались на фрагменты разных войн... Крымская, Вторая Мировая, Афганская... война... война... война... она преследовала в разных личинах... ему скрыться б от нее — она ж везде... даже у моря она настигнет... и я еще вела его к Панораме, где запечатлена война... он уже принадлежал ей, желал он того, не желал... он был под ее пятой... даже у моря не сбежал от нее... она настигала... я вела его к Панораме... попутно памятник комсомольцам... в постаменте послание потомкам... 

ОНА, ОНА, ОНА: Заложенное в 60-е достали. Там новое, от нашего поколения. 
КИРИЛЛ: Что в нем написали, в 60-е? 
ОНА, ОНА, ОНА: Не знаю. Я не была на церемонии. По обыкновению. Пожелания. Не им, так нам. 
КИРИЛЛ: А в современном — не нам, так им. Ты что бы им сказала? 
ОНА, ОНА, ОНА: Я? 
КИРИЛЛ: Ты. 
ОНА, ОНА, ОНА: Счастья, чего ж. Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет... Пусть будет всегда. 
КИРИЛЛ: Пусть всегда буду я. 
ОНА, ОНА, ОНА: В том числе. Счастья. Стремиться, надеяться. 
КИРИЛЛ: Стоит ли?  
ОНА, ОНА, ОНА: Стоит. Иначе — зачем? 
КИРИЛЛ: Приветствуем вас. Сердечно радуемся вашему счастью, о котором грезило наше поколение. Радуемся вашему человеческому, такому простому-препростому, такому огромному-преогромному, такому великому, заслуженному счастью. Наконец-то осуществился этот грандиозный прожект. Мы счастливы за вас, потомки. Мы счастливы, ибо счастливы вы.

— ...мое первое предательство по отношению к отцу... я думала долго не улыбаться в знак траура... мышцы сократились против воли...

ОНА, ОНА, ОНА: Помнишь, Нинино? Груба жизнь. Надо верить, надо уметь терпеть. Я верую, я терплю. 
КИРИЛЛ: Терпи. Мы все терпим. 
ОНА, ОНА, ОНА: Они должны это узнать. 
КИРИЛЛ: Они узнают. 

— ...Панорама, вокруг Панорамы обходили... вокруг массивного здания... мы, задрав головы, к изображениям участников обороны... не владею архитектурными терминами... на изогнутой стене галерея бюстов... с бюстом молодого Толстого, участвовавшего в обороне... на заре литературной славы... у входа толпилась группа... слились с ней... ее возглавляла девушка-гид... нас запустили в Панораму... купол голубого неба затянут дымкой сражений... горизонт, близнец настоящему... искалеченные раненые, убитые... все статично... статичность... она препятствует иллюзии... гибнут понарошку... воюют, кровь проливают рисованную... стреляют, намечают стратегию... взмах того, кто все это организовал — и замерло... произвольное мгновение... обширнейший кадр... мы как бы пребываем в нем, не пребывая в нем... его обозреваешь, он сомкнул зубы, хранит тишину... соблюдайте тишину... раненый солдат беззвучно хрипит, хрипит в тишину, медсестры перевязывают... взрывы... оторванные конечности... пули дырявят, вгрызаются... предметный план, перспектива... художник... художники... сколько их было, тех, полотно рисовавших?.. они предположительно создавали якобы людей, якобы их лица, якобы телосложение, родинки, шрамы... тех, кто с оружием защищал город... было... было до нас... но было... они защищали... не они, не псевдоживые защищали... живые, рожденные погибнуть в бойне, уцелевшие... они были прототипами, прообразами этих, которые на полотне пред нами... горсткой под куполом Панорамы... где грань искусственного с подлинным стирается?.. почти маленькая модель... мы в ней, в поставленной на паузу войне, которой нет и которая есть... мы выйдем из нее... куда мы выйдем?.. в то, что является прототипом... тут просторнее, на площадке у Панорамы... тут время: утро в день, в вечер, в ночь... тут торгуют сувенирами, безделушками, четками разных пород дерева... а под куполом пауза, война... тут нет войны... или кажется, что ее нет... просторнее намного... а Кирилл?.. химера, что войны нет... есть... он погиб... снайпер прицелился, БТР подорвался на фугасе, пленному горло перерезали, смеясь, снимая на камеру... все это могло с Кириллом... где я находилась в то время?.. что делала?.. что думала?.. что я думала, когда в папу вонзали нержавеющее лезвие?.. когда он четко осознавал смерть?.. какую-нибудь глупость... он умирал, я ж рассуждала повседневными мыслями... браслет из магазина на углу... прикидывала, достаточно ли денег... млела от удовольствия нацепить... я так и не купила браслет, но я думала купить... когда его убивали... или думала еще о чем-то смехотворном... а Кирилл?.. чем была забита моя башка, когда его?.. я ж не знаю, когда его... и, вообще, разве его?.. не знаю... не знаю... на троллейбусе прокатились до Херсонеса... историко-географического заповедника... прошастали по руинам, у базилики, у Туманного колокола... я ополоснула ноги... да... ко мне закралось заунывное, протяжное... и пленительное... я порывалась... я не поняла — к чему... потом мы жевали перед «Загнанными лошадьми» в чебуречной... тесто с сыром, тесто с мясом... выпекается при тебе... столики нарасхват, тесное кафе битком набито... красные подносы, салфетки... я жевала... и рассеялось... я поняла... мне хотелось высыпать прах отца в море... оно отражало небо... небо отражало море... море обетованное... я была рассерженна... он излагал мне точку зрения... в театре пронумерованные кресла, обитые красным плюшем... до третьего звонка на «Загнанных лошадях» он высказался... о войне... 

КИРИЛЛ: Войну обличают, возводят в разряд зла. 
ОНА, ОНА, ОНА: Ты возводишь в разряд блага? 
КИРИЛЛ: Ни во что не возвожу. Она как наводнение, как землетрясение. Такова природа. На нее не посетуешь. 
ОНА, ОНА, ОНА: Рядишься в смирительную рубашку?
КИРИЛЛ: Нет.  
ОНА, ОНА, ОНА: Сопротивляешься? 
КИРИЛЛ: Определяешься, кто есть кто в распре Каина и Авеля. С кем будешь ты. Хотя, если война — естественна, то разница невелика: с Каином ли, с Авелем ли. Все равно с кем. И кто такой Каин? Что плохого в том, чтоб быть Каином? Это предвзятое мнение о нем. Война пускает кровь. Мы задохнемся без войн. Это кощунственно, зато правда. Она бывает и кощунственной. 
ОНА, ОНА, ОНА:  Те, в Афганской, это нормально? 
КИРИЛЛ: Нормально. Это сволочной закон, но его не отменишь. Он — данность. 
ОНА, ОНА, ОНА: Ты рассуждаешь, пока тебя не затронет. Уступаешь, потому что не тебе суждено сгинуть в войне. Легче закопать их в могилу, чем себя. Окажешься там, мгновенно заропщешь против этого закона сволочей.  
КИРИЛЛ: Цинично? 

— ...был третий звонок... я сжимала подлокотники, злилась, забыв про Франсуазу Саган... я про себя все перевела в русло убийства отца... конечно, ему безразлично, что его убили, конечно... ему безразлично, что убили этих ребят молодыми... которым жить да жить... а их сгубили в бессмысленных атаках... по азиатским пустыням сгубили... когда в морге мы были с мамой и кто-то из правоохранительных органов... он выразил сожаление об отце... меня всю передернуло, когда он выразил сожаление об отце... я спросила его в лоб: «вам взаправду жаль, что его убили?»... он смутился, сказал: «если б знал его ближе»... он его не знал ближе... Кирилл их не знал ближе... соглашался проливать кровь... я не знала, что было над Кириллом... я не знала... я не знала... не знала... я злилась, пока он примеривал к себе... он понимал, не хуже меня понимал... я не понимала его... я не была на его месте... в гневе сдавливала подлокотники, ощупывала выемки... на подмостках что-то шло... актер прохаживался, щелкал пальцами маятником: влево — вправо, влево — вправо... скрытый подтекст...  девушка в перчатках по локоть, в вечернем туалете преподнесла ему букет... когда кланялись... в перерыве ж пара зрительниц имитировала его щелканье: влево — вправо... отвлеченно наблюдала... мне было не до спектакля... спектакль подводил итог нашему маршруту, нашим сегодняшним шляниям... тревожило, как, где он переночует... я ж отказала ему от ночлега... отказа назад не забирала... ему было прекрасно известно... он целенаправленно пропускал поезд за поездом... уже второй подряд саботировал... что было б?.. меня проводил до подъезда — и сам куда?.. я была б сволочью... он не афишировал, что ему податься некуда, не выклянчивал намеками подаяния... он как бы вытеснил из себя... я убеждена, он не вытеснял... разве такое забудешь?.. а натянутости не было... я колебалась между симпатией и чем-то вроде здравого смысла... наверно, я из тех, кто не проходят, отвертываясь, мимо недобитых... либо, проходя, презирают себя... клеймят позором... я разрывалась... может, тогда полюбила?.. поэтому не могла?.. а любила ли его?.. я ж его не любила... может, любила, но не так, не с тем содержанием, какое вкладывается в любовь?.. да, мне было приятно в его обществе... что с того?.. в дополнение ко всему мама... да, мама... сказала, чтоб заглянул к ней... я суетливо тыкалась носом то туда, то сюда... я нащупывала альтернативу, что устроило б нас обоих... на ум пришла моя захолустная гостиница, захудалая... уцепилась за нее, как за спасательный круг... без препон договорилась, чтоб там переночевал... он устроился в комнатушке... узкой комнатушке для персонала... я уходила... нервозного копания в себе избежала... я дома... Павел сестру навестил... поужинали... едва коснулась подушки, кто-то по-женски что-то ласково шепнул... перерыв в жизни, тихий час жизни... утром Кирилл прохлаждался в холе... у него «Тошнота»... 

ОНА, ОНА, ОНА: Много прочел? 
КИРИЛЛ: 164-е страницы. 62-е в кредите. До Москвы не успеваю. 
ОНА, ОНА, ОНА: Успеешь. По диагонали. 
КИРИЛЛ: По диагонали нежелательно. 
ОНА, ОНА, ОНА: Куда тебе торопиться? 
КИРИЛЛ: Есть куда. 

— ...есть куда... ему было куда торопиться... не по собственной воле... издано распоряжение, он подлежал призыву... отпущенное время таяло быстро... как мороженное на солнцепеке... в противоположность моему... мое время сгустилось... не было, не бывает обоюдной синхронности... его минуты, мои минуты... они вразнобой... время дорожает в условиях перемен... тогда выжимаешь, наслаждаешься напоследок былым покоем... мы мечтаем о покое... лекарственная апатия снабжает покоем... мне нужна апатия... Марина, где ты, о-о?.. где ты, Марина?.. у меня мужская психология... с несвойственной ей зрелостью, мне говорили... противоестественно для девушки моих лет... мне сказали с удивлением... жена, которая никогда не заведет детей, потому что и не пыталась... к чему сводится роман Ксении... о-о... мне... о-о... срочно... погибаю без... как... ве...

Хнычет. Затем. 

— ...интрига этого голого романа: она не добудет, я помру... вот интрига, повод для стенографии... ни за что б не написала... с моими-то навыками... я ж проходила стенографию... вздернутое состояние, та лужа, в которую я хлабыснулась... она меня доняла... его мать, ее можно понять, она с катушек слетела... а меня?.. меня нельзя понять?.. я тоже живая... я не дошла... рано... рано... Кирилл, у него «Тошнота»... у меня у самой тошнота... нашими обсуждалась новость, что трюмо украдено... в гостинице... в полугостинице, полуобщежитии... оно не представляло ценности... воры не погнушались... а где их нет?.. дешевый антиквариат похитили... внизу на кнопках объявление... что-то о трюмо за подписью администрации... Кирилл был не причастен... лукаво подшучивали: не мой ли протеже его стащил... нашло одно на другое... я на работе... опять резиновые перчатки... опять опустошение мусорных корзин, половая тряпка, ведро, как взбаламученный колодец... запах хлорки... трудовые обязанности... я выработала в себе — стоически исполнять их... так, как исполняю... с какими-то отклонениями, но почти одинаково мыла полы... совсем не стесняясь... я не стыдилась... сильно ли я отличалась от гидши?.. она ж одурела, она не подает вида, что одурела от Панорамы... она, как школьница, шпарит текст, не задумываясь над произносимым... иногда она, может, изумляется: только что я сказала то-то и то-то... вдруг услышала свой голос, как чей-то чужой... это говорила я и говорю я... вымыла полы и разведу руками, поинтересуйся нибудь-кто, каким образом я их мыла... чем отличалась данная уборка от предшествующей?.. от мытья в четверг?.. на той неделе?.. я мыла их добросовестно... гидша старалась быть добросовестной... нас это объединяло... что-то удерживает от увольнения по собственному желанию переливающих из пустого в порожнее... закричишь от мороки... это внешняя видимость... да... мы полезны... иначе б я не пустилась мыть полы, а ее мутило от заученных исторических сведений... вновь прибывшие нуждаются в них... так же, как все — в вымытых полах... я понимала, на что иду, когда устраивалась... я стала поломойкой — проверить норов... потом я б устроилась официанткой в столовой Дома офицеров... поломойкой — на чуть-чуть... предельно ясные условия... а Кирилл скрывал, умалчивал... наверно, инициатива мамина... за тем просила, чтоб посетил... раскройся все в подлинном свете, то... то... то что?.. что?.. отказала б ему?.. не знаю... даже сейчас, когда знаю, про что он утаил, я не знаю... любила ли его или заставила себя любить?.. я не знаю... может, любила... выгоды-то не преследовала... согласилась... не потому ли, что хотела согласиться?.. а если хотела — любила?.. а если хотела, любила?.. не знаю... может, может... он пришел к ней... ах, да... я домыла везде... той жилички, Иожении, в номере не было... впервые она не присутствовала при мне... последний день в Севастополе, последний в гостинице... после полудня — к маме... она угадала: я подниму хай, обнаружив ее намерение... что было сказано ими?.. что они наговорили друг другу?.. я приблизительно предполагаю... сколько я воображала их разговор... пока была снаружи, мама увещевала... напирала, орудовала несокрушимой откровенностью... 
МЕТЛОВА: Вы не уехали. Я пригласила вас... отретушировать кое-что. Женя и ваш отец... они были... Они крепко дружили. Жаль, что его не было на похоронах. Я признательна, Кирилл, что вы откликнулись. Вы уезжаете? 
КИРИЛЛ: Да, сегодня. 
МЕТЛОВА: И еще. Буду прямолинейна, заранее приношу извинения. Дерзкий вопрос: о Ксении. Вам нравится она? Она моя дочь, симпатичная девушка. У нее богатое содержание. Это непредвзято, отстраняясь от того, что Ксения моя кровь и плоть. Вы женаты? 
КИРИЛЛ: Нет. 
МЕТЛОВА: Она зачахнет. Заберите ее. 
КИРИЛЛ: Силком? 
МЕТЛОВА: Скажете, что полюбили.  
КИРИЛЛ: Допустим, я сказал. Любит ли она? 
МЕТЛОВА: Приложите усилие. Убедите. Она уступчивая. Она поддается уговорам. Она чистая, ранимая. Таким ничего не стоит полюбить. Она к вам неравнодушна. Она родилась в Москве, детство провела в Москве. Для нее важно вернуться. Ксения поступит в институт. Она способная, многого добьется, только ей помочь... Формально — фиктивный брак. А вдруг — священный союз? 
КИРИЛЛ: Я подумаю. 
МЕТЛОВА: Поймите. Я не торгую ей. Это соломоново решение. Вы слышали о таком? Поступиться материнским, отдать, чтоб — жила. Мы с Женей сбежали, мы обрели. Но знаете... Я недавно прозрела. Когда ты обретаешь, совсем не следует из этого, что и другие обретут. У нее должно быть по-своему. Но не здесь. 

— ...он вышел...

ОНА, ОНА, ОНА: Пошептались? Шу-шу-шу? 
КИРИЛЛ: Пошептались. 
ОНА, ОНА, ОНА: На предмет? 
КИРИЛЛ: Ля-ля-тополя. 

— ...я зашла к ней... ни намека... совсем не обмолвилась... обнадеживала меня: ее выпишут... здоровье подорванное кое-как поправила... «до свиданья» — «до свиданья»... ни намека... поражаюсь, как можно?.. за больничными пределами мы идем бок о бок... до ограды... у ограды останавливаемся... он остановился и я... я гляжу в зеленную траву... лужайку... газон... 

КИРИЛЛ: Постой. 
ОНА, ОНА, ОНА: Что-нибудь забыл? 
КИРИЛЛ: Я уезжаю. Вынужден уехать. Я прошу тебя поехать со мной. 
ОНА, ОНА, ОНА: С тобой? 
КИРИЛЛ: Да, со мной. А в Москве мы распишемся. 
ОНА, ОНА, ОНА: Ты предлагаешь мне выйти замуж? Я адекватно перевожу, да? 
КИРИЛЛ: Да. Тебя это удивляет?  
ОНА, ОНА, ОНА: Да. Ты прежде не подавал признаков любви. Не говорил самого важного — что любишь меня. Даже сейчас ты сказал все, за исключением этого. Или я излишне придирчива. Ты меня?.. 
КИРИЛЛ: Да, я тебя.

ОНА: Не-а.

— ...бурный восторг, любима, я любима... любима... любима... как это сладостно, щемяще приятно, хочется глубже дышать... замуж... невтерпеж... как он сказал мне, произнес... хотя... он не любил меня?.. но сказал?.. заставил сказать?.. я запутываюсь... любила ли, люблю ли я его?.. он?.. как я могу любить, сомневаясь?.. любил ли он?.. любят ли, сомневаясь?.. я сомневаюсь... при этом сомневаюсь в сомнениях... так или не так?.. я не знаю...

ОНА, ОНА, ОНА: Я не верила в моментальную. Это фотоснимки изготовляют моментально, а любовь... Будто земляника лесная с мелом. Смешение диковатое. 
КИРИЛЛ: Твой ответ? 
ОНА, ОНА, ОНА: Не ответ. А мама? 
КИРИЛЛ: Она выразила родительское благословение. 
ОНА, ОНА, ОНА: Ты с ней советовался? 
КИРИЛЛ: Она... Про твоего отца, про моего, про меня, про тебя... Я сказал, что люблю ее дочь. Мне вдруг захотелось ей в этом признаться. Я у нее понял, что люблю тебя. 

— ...мы вернулись к маме... мама храбрилась, была воодушевлена... наигрыш, показное... я-то ее видела, какой она была... я уходила, когда почувствовала, как с нее схлынуло... прорывались подавляемые, не поддающиеся подавлению, рыдания... едва я перешагну — она не сдержится... меня прямо выбросило из палаты, выпихнуло... я сжала кулачки... отточенные пилочкой ногти врезались в кожу... я боялась, что предчувствие оправдается... во мне оборвалось, рухнуло в пропасть... ухнуло...

ОНА, ОНА, ОНА: Я кохаю тэбе. 

ОНА: Не-а.

— ...я выговорила... я выволокла изнутри, из гортани... чем движима, чем?.. уготовляла алтарь... всходила на него, приносила в жертву самое себя... некому меня удержать... я смирилась... смирение от затравленности... я не смирилась, нет... я не смирилась... я не смирилась... я с гордостью короновала себя фатой... я пошла на это для него... не для одного него... не для одного Кирилла... для отца тоже... потому что по характеру он мне напоминал его... удел его жены, удел моей матери, теперь был моим... превращался в мой удел... я превращаюсь... мутабор... мне уже было за что цепляться... теперь мы породнились временем... мы выплачивали его синхронно, минуту в минуту... я оголтело теряла, что было моим... чтоб получить что-то... поле горело... я не рыпалась потушить... его незачем тушить... я всегда выжигаю землю... я превращалась в Ксению, старше предыдущей... непреклонно... перерождаюсь в лучшее... во мне хранилась эта уверенность... сказала, что люблю его, потому что не могла не сказать... насколько оно главенствовало, мое жертвоприношение?.. половина того, половина этого?.. чего «этого»?.. влечения к нему?.. либидо?.. нет... нет... Марина... самопожертвование... да, но... минимально... ориентировалась ли на него или?.. я любила его?.. я опять упираюсь в... любовь шальную... надо отбросить, надо не сбиваться... что я сбиваюсь?.. что я выигрываю?.. нет, я выиграю... если я любила, то нещадно подставляю Кирилла, он — стрелочник... все бесчинство, возложенное на меня, перейдет на него... не его матери судить меня... я хочу быть выше подозрений... любовь священна... за нее все прощается... она все перечеркивает, она оправдает... есть, за что терпеть... я ни в чем не виновата пред его матерью... 

В МЕТРОПОЛИТЕНЕ: Уважаемые пассажиры, прослушайте правила поведения на эскалаторе. Запрещается: сидеть на ступенях эскалатора, ставить вещи на поручень, наступать за ограничительную линию. Во избежание попадания длинных пол вашей одежды приподымайте ее при входе и сходе с эскалатора...

— ...цыганский барон... не барон, может, не цыган, но для меня он цыганский барон... у него во внешности было цыганское... ухоженная борода, посеревшей амальгамой... густой хвост из волос... в поезде он опирался на поручень... пропускал через себя протяженный пленэр... пленэр с равномерной скоростью плыл с юга на север... потом... потом... потом мы... потом мы... потом...  с Кириллом в метрополитене... вьетнамка-китаянка... она, растопырившая пальцы от себя, вжимала ладони, те как бы срослись с бедрами... она задрала голову к раскачиваемой вывеске... там перечень станций... вывеска раскачивалась... вьетнамка-китаянка стояла под ней... задрав голову... целые сутки нас укачивало в поезде... с поезда на другой поезд... с поезда на бал... метрополитен... туннельные коммуникации, кабели... замшелые вены... коричневые вены... километровые вены... волнистые вены... туннели и вены... и зашифрованные таблички внутреннего назначения... и семафоры... они рдели под толщей пластика... на пластике трафаретом выведено: «не прислоняться»... были стерты буквы... «не писоться»... грамматическая ошибка... кто-то, не помню — кто, сидел потупив мыски ботинок... один к другому... это модно... многие сводили ботинки на платформе... кроткая беззащитность... Кирилл вел меня за руку, как маленькую... панически понимала, что все прыгало, скакало... мне было никак не совладать с волнением... все мимо меня... сама будто приготовилась прыгнуть, напряглась для рывка и не прыгаю... провалился в тартарары Севастополь... в тартарары... не со мной... призрачно... в поезде укачало... меня качало... не признавала Москва... не признавала меня... я хотела быстрее добраться... туда, куда шли... чтоб удостовериться, что помелом меня прочь выгонят... чем ближе к его дому, тем ясней мне это становилось... его мать не поверит... она... не поверила... я оказалась права... она назвала меня... нет... Марина, я в луже... она оскорбила... я в луже... за Андрея, а я ж...               

Заплаканная мать Кирилла. 

— ...сравнивала ее с ним... насколько он в нее... да, он в нее... сопоставила с мамой... какой ее характер: мягкий, жесткий... подумала, жесткий... враждебность витала... от нее... в ее надменности... я была немая статистка при нем... 

МАТЬ К.: Кто твоя спутница? 
КИРИЛЛ: Ксения. 
МАТЬ К.: Сын. Ты подался в бега? 
КИРИЛЛ: От государства не убежишь. Это не избавление, в уклонисты. Возлюби положенное. Со щитом или на щите. 
МАТЬ К.: Где тогда ты был? 
КИРИЛЛ: Я ж сообщил. 
МАТЬ К.: Прочла. Вон твое послание. Ты все-таки сорвался в Севастополь? 
КИРИЛЛ: Там объяснено. Я б не простил себе. 
МАТЬ К.: Письменно. На словах — струсил. 
КИРИЛЛ: На словах? Я отлично знал, чем обернется. Ты сочла б мои доводы авантюрными. Мы б напоследок разругались, я не поехал.  
МАТЬ К.: Я взяла неделю, а ты... На два года. 
КИРИЛЛ: Мне жаль, что вразрез. Крайняя необходимость. Не будь телеграммы... 
МАТЬ К.: Проклятая телеграмма. Не уничтожила, хотела... А что — Ксения. Вы — что? 
КИРИЛЛ: Она будет жить, учиться в институте. Составит тебе общество, скрасит разлуку. Ксения мне невеста. 
МАТЬ К.:  Ты соображаешь? Соображаешь? Тебя завтра забирают. Какая невеста? 
КИРИЛЛ: Ксения из Севастополя. Она моя невеста.  Это верно, как то, что поколебать меня не удастся. 
МАТЬ К.: Да будет так. 

Без Кирилла.	

— ...треснувшие розовые витражики... вот когда действительно вникла, куда ввязалась, куда меня несла нелегкая... им доставили нашу телеграмму... накануне Кириллу вручили повестку... его призывали в армию... он к нам, я с ним, я за ним... я одна... учиться в институте — роскошь... это сесть на шею... его забрали... с ней утрясали с оформлением проживания... на плюмаже... на ПМЖ... я заплатила тысячу долларов... нелегально, чтоб ускорить... наш капитал, мама навязала... пригодились... вертелось, что арестуют за взятку, подделку документов... изучала объявления, подряд... ходила, куда глаза приведут... вакансии... с высшим образованием, без высшего образования... опыт приветствуется... энергичных... предприимчивых... владение английским... с пропиской в Москве и Московской области... я присматривалась к требованиям... нет прописки — нет работы... поняла, что она для меня, как воздух... Ольге Даниловне я врала: хожу по институтам... не ходила я ни по каким институтам... не ходила... встраивалась... осваивалась с местной аурой... была удручена Москвой... она была не той, не из детства... что страшней: нет моря... я чувствовала нутром, что его нет... никак не свыкалась, что его нет... чувствовала себя обритой наголо... их весна в противоположность нашей задерживалась... другой климатический пояс... все не то, все не так... они не испытывали перебоев с электричеством... Москва впотьмах — декадентский нонсенс... с нами это было... троллейбусы застопоривались, будто комендантский час... от кромешной тьмы голова кружится... вестибулярный аппарат не справляется... шагаешь, как по наклонной плоскости... среди плохо разбираемых силуэтов... наклонная плоскость резко кренится и ты скатываешься... головокружение... объявления попадались в витринах, на стендах, везде... хотела материальной независимости... поклялась отдавать часть зарплаты... подмывало доказать, что невеста ее сына не разнузданная... а послушная... а усердная... чтоб завоевать ее расположение... у нас было нейтрально... корректно... объявления изобиловали... я не привередничала... с данными, какими обладала я... ничего престижного, высокооплачиваемого... не мечтай... это меня не смущало... я решила в тот день добыть работу... любую, куда меня примут... которой не чрезмерно насилуешь себя... я была невеждой в отношении рублей... что считать грошами, что большой суммой?.. я заходила в магазины, всматривалась в ценники... удалось составить общую картину... у продавщицы магазина по продаже одежды поинтересовалась о вакансии, не надеясь, для пробы... чтоб с чего-то начать... надежда чуть-чуть прорывалась... урезонивала ее реализмом... я склонна их совмещать... надежда от эмоциональности... забить ее... не забьешь... все на что-то надеются... от реализма меньше огорчений... на удивление: меня взяли в штат... вместо какой-то Саши... та в декрете... я поставила в известность его мать: про институт... что от сих до сих я там-то... ни одобрения, ни нареканий... она приняла к сведению... наши траектории пересекались после рабочего дня... я серьезно думала над тем, чтоб где-то работать в ночную смену... она тоже где-то работала... мы б еще реже соприкасались... поодиночке нам было б сподручнее делить площадь... каждая жила сама по себе... сердечной привязанности мы не испытывали... попыток для ее появления ни она, ни я не предпринимали... я б и рада, но... чередование односложных реплик... она терпела... под маской холодного миролюбия она терпела... не выражая досады вслух... она не хотела конфликта... она терпела... мы догадывались: первое ж столкновение обернется ядерной зимой... никто не поручится, что взрыв не погребет нас... она терпела меня... да... это Нинино, чайкино: груба жизнь, нужно терпеть... а что она могла?.. она получала от него письма... мне Кирилл тоже присылал... «все в твоей воле, я не осужу»... я написала, что сейчас в моей воле — дождаться, а там будет видно... ее от конфликтов удерживала не я... я не обольщаюсь... кто я для нее, ну кто я?.. если б не невеста... он удерживал... он для матери был всем... я стала б яблоком раздора... она терпела, а я... что я делала в их доме?.. что я делала?.. что я делала?.. что я делала?.. я ожидала, я ожидала официального замужества... ожидала, чтоб принести себя в жертву... чему в жертву, чему?.. кому?.. толком длинного письма написать не сумела... у него были тоже короткие... наверно, он вынуждал себя... выражения, какие пишут любимым, в них что-то из-под кнута... он ловко изворачивался, чтоб не калечить меня... нет, он не любил меня... нет, нет, не любил... зато верил в мифическую мою любовь... в ту, что я вывожу на чистую воду... была ли она, эта любовь?.. может, мое недоумение выдавалось пред его матерью... я не ломалась, не льстилась, литаний не пела... мне это унизительно... возобновлялся интерес к спанью... в рай не уносилась, а отдыхала... выплачиваемые деньги были скучны... как скучны деньги, боже мой... мещанство... мещаночка... буржуа... для стимула одаривала себя подарками... но не помогало... азартность завяла... это ж могла иметь в Севастополе... это ж самое, но в Севастополе... что меня привело сюда?.. что я здесь делаю?.. с Кириллом было хорошо... психологически хорошо... Кирилл, с тобой было хорошо... я желала быть его женой... я держалась за него... ждать два года... не сбежала... значит, я, увязавшаяся падла с периферии, приехала за московской пропиской... и мысли не было... как вы смеете?.. как вы посмели?.. он сам... с маминой подачи, но сам... как она смела оскорблять... роман Ксении... я работала... роман Ксении... в отделе женского трикотажа... Марина потянула меня за собой, мы сдружились... она работала со мной... ее по блату брали в парфюмерный салон... консультантом, оформителем... она замолвила за меня... 

МАРИНА: Пойдешь? 
ОНА, ОНА, ОНА: Конечно, пойду. Возьмут? 
МАРИНА: Меня берут, тебя — подавно. 
ОНА, ОНА, ОНА: Не очень-то верится. 
МАРИНА: Бедра, личико, шарм. Ты красива, гел. Тебе очень идет темно-синий, к твоему загару. 
ОНА, ОНА, ОНА: И не блатная. 
МАРИНА: Чего ты комплексуешь? Блат везде, гел. У тебя — я, у меня — связи. В конце концов, не всем, как я... 

— ...перешла в парфюмерный... две Лены, Лера, я, Ира, Катя, Марина... завидная карьера... я прилично одевалась... часть денег отдавала его матери... деньги мне были скучны... я не скупилась на одежду по бешенным ценам... хотя б тряпьем воздать себе... быть обеспеченной... пара, к которой не придраться... его мать, по-моему, проникалась доверием ко мне... действительно, нельзя придраться... сознательная, ответственная... мы с ней общались все доверительней... я была рада, что карантинный гнет сняли... не нервничаешь о работе, о доме... я стала с Москвой на «ты»... я не переживаю, что уехала... даже сейчас, даже сейчас я не переживаю... сейчас даже не переживаю... нет тоски, ее нет... ее нет... это не ко мне... а все ж... я влюблена в тот крымский город... я обожаю его, как недостижимое благоденствие, но вернуться не хочу... я не хочу... пусть — мечта... пусть воспоминания умиляют... если я вернусь, что у меня будет?.. что я, ненормальная?.. я воспарила к стадии апатии... она верней... мечта мечтой, а апатия это... это счастье, апатия... моя апатия... я не хочу в Севастополь... я не хочу... мне все равно, где жить... мне все... все по барабану... я не скучаю по ней... обязана скучать... она шлет письмо за письмом... я не скучаю... я жестокая, самолюбивая, меня ничего не волнует... и мне от этого замечательно... я одна против всех... я изгой, все изгои, и мне хорошо... изгои, «я — Гойя»... потому что в апатии... если мне хочется туда, я продираюсь к прошлому... радужному... горсти зеленых стразов вперемешку с каменистым песком... их омывает волна... стразы эти это осколки разбитых пивных бутылок... ими не порежешься, волна отшлифовывает их до гладкой формы... мне не важно... люди обречены умирать от рака... кому-то предстоит погибнуть от террора... не важно... потому что мне не важно, что будет со мной... вытаскивать недобитых?.. для чего?.. кому доказывать?.. себе надо доказывать только то, в чем сама не уверена... чтоб лишний раз убедиться, что доказывать не стоило... Валентина чинила палисадник... «почему ты его чинишь?» — «потому что он сломан» — «а я думал из-за другого» — «нет, потому что он сломан, буду чинить, пока не поймут»... ее лишили невинности, а она опять за свое... ее не сломили, меня сломали... меня не починишь... я не хочу в Севастополь, потому что я-а-а...

ОНА плачет:  Хочу туда-а-а...                       

— ...поворот шоссе... за изгибающимся шоссе откос и глубокая впадина низины... там хибары... по утрам дети ходили в школу на занятия... через шоссе вели корову... вечерами мое обоняние улавливало табачный выдох соседа... он курил, сидя на подоконнике... его табачный выдох заносило к нам... у нас месяц лодочкой, завалился на бок... в Москве ж месяц стоймя... я убеждена, что то, что в эту секунду — оно пройдет, и я предвижу, что будет спустя час... несокрушимо понимаю, что будет спустя час... и думаю: а ведь будет, я знаю... и когда спустя час приходит, то кажется, что та жизнь моя, которая вот планомерна — та жизнь планомерна будто б после смерти, а смерть не состоялась почему-то... хочу туда, да, хочу... один семестр отучилась в севастопольском институте... заходила в библиотеку и читала, пока занятия... не находила дорогу в аудиторию, не хотела находить... театральная тумба... Большая Морская... улица Очаковцев... Матросский клуб со шпилем... редут... матросы в черных бушлатиках... офицеры ж в кителях и фуражках... рынок... севастопольские мостовые уже... некичливый Севастополь... неброский... хочу... 

Андрей.

— ...он пришел в парфюмерный осенью... долго выбирал... заговорил со мной о духах... чему я отдаю предпочтение... 

АНДРЕЙ: Девушка. Я заплутал в ароматических дебрях. Порекомендуйте, окажите помощь. Какие духи ваши излюбленные? 
ОНА, ОНА, ОНА: Мои? Мои — эти. 
АНДРЕЙ: Не смочите запястье? 
ОНА, ОНА, ОНА: Можете вы. Себе разрешается. 
АНДРЕЙ: Это женские духи. Мне не подобает. 

Ксения (она, она, она) смачивает, подносит ему запястье, он вдыхает, наблюдая за ее глазами, затягивая процесс, — у обоих странные лица. 

АНДРЕЙ: Полагаюсь на ваши пристрастия...  А вы не ошиблись. 
ОНА, ОНА, ОНА: В чем? 
АНДРЕЙ: Они вам идут. Эти духи. 

— ...я забыла о нюхавшем запястье... об Андрее... о нюхавшем запястье Андрее... он нюхал, это был Андрей... какая-то бесшабашность... я забывала случайных посетителей... опознавала только постоянную клиентуру, они-то примелькались... запоминались сами собой, непроизвольно... он не был им... или я его не замечала... при мне он заходил единожды... я его забыла, как забывала не его до него... я многое пропускала мимо, по касательной... я не приписываю себе исключительность... я не исключение... это Кирилл думал, что он исключение, что он избранный... поздней понял, что совсем нет... совсем нет... совершенно нет, абсолютно нет... мы почием на лаврах, но мы — ужасающе нет... он снова пришел, отыскал меня, заговорил... вспомнила его... мы с ним стали встречаться... рандеву... было ли уже это изменой Кириллу?.. на положении невесты... запреты... я не о лоске дозволенного... измена ли это самой себе?.. я ж сразу уведомила, что почти замужем... если хочется большего, чем простого общения, чтоб не рассчитывал... для меня это объяснение не проформа... не уступка... я не уступала против желания, нет... это не уступка... я встречалась... знала поздней, почему... самопожертвование... недобитого вытащить... недобитого вытаскивают... так было потом... я ж не подозревала, чем Андрей балуется... что заядлый наркоман... было что-то... что-то мне давало, для чего я водила с Андреем дружбу... симпатизировала... симпатизировала?.. симпатизиро... у меня была Марина, Лера... расположила к себе... они те, кого можно занести в подруги... даже они не компенсировали... или отсылка на душевное соучастие — хитрая уловка?.. ерунда, поприземленней... во мне шевелится самка... самочка... Андрей противоположного пола, а я без зазрения выгораживаю саму себя... пытаюсь прикинуться краше... лицемерно... как это лицемерно... себе-то не ври... видела в нем то, чем обошел меня несостоявшийся муж... он ушел, самочка ж во мне подначивает... «самка»... не то, отдает пренебрежением... особь женского пола... да, особь женского пола... дано: она; вопрос: а где ж любовь-то?.. не будь Кирилла, наркотической зависимости, то... не будь Кирилла... его очень может и не быть... оговорилась или проговорилась?.. я ж проговорилась... боролась за Андрея, потому что затмил он Кирилла... кажется, я оправдываюсь от перенесенного позора... не знаю, что б поднялось в душе... его мать не сказала, что пропал без вести... когда узнала она, не сказала... стала сдержанней, надменней, высокомерная стала... я никак не могла дознаться, в чем неладное... от него не было писем... я не знала, куда их... что они воюют в Чечне, я не знала... я знала о войне, но не переживала за него... он отдельно, Чечня отдельно... не переживала... не переживала, значит, не любила... да, не любила... я ж самопожертвовала... не по любви, не было любви, не было... было проклятое милосердие... если б сошлось, если б меня предупредили, что он там... я б взволновалась... о себе... его смерть угрожает моему самопожертвованию... мой приезд тогда никому не нужен... мне — особенно... для чего вся чехарда?.. Кирилл сыграл в благородство, я переняла... невеста... а эта невеста вздумала сыграть в благородство по второму разу... по отношению к Андрею... мало ей... мало мне... я не прошла мимо недобитого... симфония... я шла с нотацией — встряхнуть Андрея, призвать к противостоянию... что я, добровольный член армии спасения?.. нет... я хваталась за него и любовалась самоотречением... нет... оговариваю себя... хотелось, чтоб кто-нибудь, нибудь-кто испытывал ко мне привязанность, какая между любящими бывает... полюбили меня... 

ОНА, ОНА, ОНА: Послушай. Ты должен лечиться. 
АНДРЕЙ: Кому должен? 
ОНА, ОНА, ОНА: Ты не протянешь долго. 
АНДРЕЙ: Я смогу бросить. Сам. Без клиники.
ОНА, ОНА, ОНА: Сможешь? 
АНДРЕЙ: Да, смогу. 
ОНА, ОНА, ОНА: Какой у тебя стаж? 
АНДРЕЙ: Я смогу.
ОНА, ОНА, ОНА: Посмотрим.
АНДРЕЙ: Помоги мне. 
ОНА, ОНА, ОНА: Чем? 
АНДРЕЙ: Будь рядом. Удержишь от соблазна. Будь рядом, и все. Твое присутствие. Ничего другого я не прошу и не предлагаю. 
ОНА, ОНА, ОНА: Где они? 

Андрей отдает шкатулку.  

ОНА, ОНА, ОНА: Мутабор.

— ...я их не выбросила... их я не выбросила... не выбросила я их... я держала шкатулку — выбросить... я держала шкатулку... выбросить... я держала шкатулку — выбросить... я держала шкатулку... бросить, выбросить... я подумала, я подумала... что они пригодятся... пригодятся... пригодятся не ему, пригодятся мне... пригодятся... как пригодятся?.. этого не было, этого я не знала... я сжимала шкатулку, сказала: «они пригодятся»... у него ломка, если б не перенес, они пригодились... нет... я не для одного Андрея старалась... подумала... продумала... я предусматривала для себя: мне пригодятся... это мне должен был пригодиться его наркотический порошок... его порошок счастья... держала про себя и не спустила в унитаз, не вытряхнула... он не взметнулся клубами дыма... я так защищалась... значит, значит, была уверена, что мать Кирилла выскажет мне свое «фэ»?.. значит, была уверена... себя-то не проведешь... я отсутствовала дома, у нее дома... я шла из парфюмерного прямиком к Андрею, от него ж в парфюмерный... она была предупреждена мной: буду у подруги... я наплела про подругу... не могла рассказать об Андрее, не могла ж я... она б взбеленилась... кто, спрашивается, мне Андрей?.. а к Андрею я шла, чтоб поддержать... ему был нужен кто-то, кто поддержит... самому ему было не отделаться... и я схоронила порошок, не для него — я уже тогда догадывалась, чем обернется... уже тогда я припрятала в загашник шкатулку, намереваясь назло ей... назло... узнает ли она обо мне, не узнает ли, но назло... я выставляла напоказ скорбь, обиженность свою... не его матери, нет, не матери его... а себе... я себе, я себе, чтоб уверить себя, что нет моей вины никакой... вот, значит, что... вот я для чего... опять это милосердие, помноженное на жертвование себя самой... возвышение... она меня смертельно обидела, я ж непогрешимая... подсознательно разработала, усугубляла назло... выгораживания не стерпела... я не хочу быть виноватой, я боюсь, как огня, как чумы... и я навещала его... ночи напролет я была при нем... мы перекидывались фразами, ничего, о чем жалеешь... неподобающего для верной жены Кирилла не... бессонные ночи при нем... нет, я-то спала, он присутствовал где-то рядом... наверно, разглядывал меня спящей... мне было все равно, только б он не брался за шприц... напрасно: я поняла, что он берется, как брался, что ничего не изменилось... он дожидается, когда я усну и тогда вводит себе в вену... шкатулка его при мне, он добыл новые... а я?.. ему нравилось быть не в одиночестве... на остальное он глядел сквозь пальцы, на свою жизнь... я это так расценила, и мне было не по себе... не по себе было мне... я знала, я твердо знала: он глух к чьим-либо мольбам... у него атрофировались барабанные перепонки... я не исключение... меня он не послушался... формально согласился, но сам колол дозу за дозой, дозу за дозой... ему было приятно, что с ним кто-то нянчится... что я с ним... больше ему ничего не было нужно, ни от меня, ни от других... а я ежевечерне приходила к нему, не могла сказать... отказать... отказаться от приходов... это походило на то, как я не могла попросить выйти жиличку из номера... я не могла отказать, я ненавидела себя за... я возмущалась мягкостью, неумением ответить «нет»... и приходила... зная, что я усну, а он начнет шастать с замутненным взглядом, довольный... его ж мать, Кирилла, выставила меня... она узнала про Андрея, что я у него...                   

ОНА, ОНА, ОНА: Не гоните. Слушайте... 
МАТЬ К.: Тебе еще что-то надо от нас?.. 
ОНА, ОНА, ОНА: Ольга Даниловна. Я не заслуживаю этого. 
МАТЬ К.: Заслуживаешь. Мы обе не дуры. 
ОНА, ОНА, ОНА: За что вы меня?.. 
МАТЬ К.: Что ты у нас делаешь?.. 
ОНА, ОНА, ОНА: Жду Кирилла. 
МАТЬ К.: Можешь не ждать. 
ОНА, ОНА, ОНА: Я буду ждать до конца. 
МАТЬ К.: Конец настал. Не жди.
ОНА, ОНА, ОНА: Вы не ведаете, что творите. 
МАТЬ К.: Я не хочу жить с той, с которой не хочу.  
ОНА, ОНА, ОНА: Ольга Даниловна.
МАТЬ К.: Так ты ждешь моего сына?
ОНА, ОНА, ОНА: Да, как и вы.
МАТЬ К.: Его не будет.
ОНА, ОНА, ОНА: Не будет? Что с ним?
МАТЬ К.: Его не будет.
ОНА, ОНА, ОНА: Что с ним?
МАТЬ К.: Пропал без вести.
ОНА, ОНА, ОНА: Когда?
МАТЬ К.: Около полугода. Я недавно узнала. 

Вступает пластичный кудластый парень, персонифицирующий Джима Моррисона, с бубном, в форме ветерана вьетнамской. Он движется сообразно с музыкой «The Doors», с повадкой шамана.  

— ...а что ж дальше?.. я сидела, Андрея не было... я все проделала пока никого не было, Андрея не было... а что, он меня б остановить вздумал?.. я сидела, ждала дальнейшего, ждала дальнейшего... о последствиях ни-ни... я не корила себя... ждала, на что я обрекла себя... на что-то я обречена?.. вздор, неужели ж я обречена?.. нет... я не подумала этого... меня вообще не волновала зависимость, что нужно будет изыскивать порцию... порцию порошка... мутабор... мутабор... я вообще ни о чем не размышляла таком... я выжидала, прислушивалась к себе... я сделала — лала — необратимое... неважно, мне неважно... я досаждала ей... нет... ничего не менялось, а я ждала, ждала, ждала... ждала, чтоб мир преобразился... придет Андрей, я ему скажу... почему я должна ему говорить?.. он заварил, пускай расхлебывает... хлебает лиха... хлебнуть лиха... 

Она и она, она — смеются. Осекаются.

— ... забуду, нельзя смеяться... мутабор...

Кирилл.

— ...из небытия вышел Кирилл... ты откуда?.. 

КИРИЛЛ: Из нирваны, на парашюте. 
ОНА: Из нирваны? Ты есть страдание... 
КИРИЛЛ: Я — страдание. Что не страдание? Шоколад с горчиной — страдание. Ландыши, мак и люцерна — страдание. Пернатые — страдание. Наследственность — страдание. Земля пухом — страдание. Красное сквозь смолу на закате — страдание. Пуанты есть страдание. Ил взбаламученный есть страдание. Все есть страдание. Я — страдание, ты — страдание. 
ОНА: Ты — страдание...
КИРИЛЛ: Я из нирваны. 
ОНА: Там — страдание? 
КИРИЛЛ: Там не страдание. Калиф жил с детства в стране, где не было страдания. Мир казался счастливым, мир его. Но он узнал и не прятался уже. Он узнал мир, его одолела грусть, он сел под смоковницей и просветился. Шакьямуни стал Буддой, возвестившим нирвану. Калиф стал аистом.     

— ...неотрывно глядели друг другу в глаза, и я сказала ему: «я не хочу, я не хочу, чтоб соитие становилось у нас чем-то рядовым, повседневным, чем-то, инстинктивным, к нему привыкают, не чувствуют того, что чувствовали, я хочу, чтоб соитие вершилось только тогда, когда и ты, и я, когда и ты, и я, когда я и ты, ты и я, когда мы одновременно, мы поймем: мы способны, нам подвластно выразить нашу любовь, нам удастся, она переполняет нас, и мы не можем друг без друга, и я не хочу каждый день, если за это придется платить любовью, я не хочу каждый день, если из-за этого любовь станет скверной, а она станет скверной, если станет тем, что происходит между людьми только потому, что так заведено, устроено, только потому, что ты или я подумали: почему бы и сегодня не утолить, не угодить маленькому «хочу», вредя любви, подлинной нашей любви, и я хочу, чтоб и ты, и я знали точно, что сейчас, вот сейчас мы способны, мы можем, я не хочу, чтоб наша любовь разрушилась, сколько она пробудет у нас, я не знаю, но я не хочу, чтоб она ушла, а мы продолжали как ни в чем не бывало, пусть будет столько, сколько любовь будет с нами»... я сказала, а потом добавила: «давай сделаем так, чтоб у нас всегда было, всегда по-новому, всегда совсем не так, как раньше, всегда»... он сказал мне: «да, мы будем до скончания любви, мы будем»... и в его лучезарности я прочла любовь, и потом я сказала: «я люблю тебя»... он сказал: «я люблю тебя»... я сказала: «разденься там, в той комнате, пока я разденусь здесь, я разденусь, лягу, накроюсь одеялом и буду лежать с закрытыми глазами»... я сказала: «я буду лежать и ждать, лежать с одеялом, а ты придешь и ляжешь рядом, и поначалу мы будем лежать неподвижно, не касаясь, не шевелясь, мы будем чувствовать, что рядом со мной лежит человек, которого любишь, всей душой, всем телом, и рядом лежу я, и меня любят всей душой, всем телом, и мы нагими лежим под одеялом, одним на двоих, и это будет необычно, непривычно, нам, привыкшим лежать под одеялом одинокими и в нижнем белье, как будто это неприлично — лежать под одеялом без всего, а лежать такой, какой тебя родили, и к нам подсядет любовь на кромку матраса, и она будет улыбаться нам, о пожалуйста, сделай так», — сказала я... он сказал: «да, любимая, да, я люблю тебя, любимая, я люблю тебя»... «и я люблю тебя», — сказала я, ответила я: «иди»... и он вышел и раздевался там, складывая одежду, куда придется, а я разделась, понимая для чего, предвосхищая, что дальше будет, трепеща от любви, уже вошедшей ко мне, вошедшей к нам любви, и я окинула себя взглядом и увидела себя женщиной, увидела и поняла себя как женское, как природное, частицу мира, половину, стихию, женское, и я ощутила себя красивой и молодой, переполненной ожиданием любви и чувством любви, какое женское испытывает к мужскому как к своей противоположности, к другой стихии, к которой манит эта противоположность... и я присела на простынь, ликуя, что все это мне дано, вся моя красота и вся моя молодость, и, оттолкнувшись пальчиками ног, легла, укрывшись одеялом, и волосы были в смятении по подушке, я не могла увидеть их, но я увидела их, и я лежала, как обещала, и я догадалась: он подошел ко мне... он взялся за угол одеяла и откинул его, но так, чтоб я осталась под ним, чтоб не видеть меня, и я лежала и мысленно видела его, стоящего предо мной, лежащей, и было это необыкновенное чувство, смешавшее и стыд, и раскованность, и неизведанное, и любовь, и любопытство, и страх, и желание, и надежду... и он лег рядом, и теперь наши бедра, наши плечи, они не соприкасались нисколько, расстояние несколько сантиметров, один или два сантиметра, и я чувствовала это расстояние, будто оно было воздушным продолжением моего тела, которое окаймляло меня, и я им касалась него... мы лежали, не взирая на мир, я знала, не проверяя: он закрыл глаза, а потом я поняла, что пора, что настало, что вот она, наша любовь, и нащупала его запястье, и знала я, что это его запястье, и мы лежали, и наши руки ласкали одна другую, а я сказала: «я хочу сегодня не смотря, это не стеснение, я хочу незримо, пусть зрячими будут наши руки, наши уста, наша кожа, и мы будем между правдой и мечтой, мы будем там, где нас подымет ввысь наша любовь, она сделает нас невесомыми, она сделает нас самой собой, мы станем самой любовью», —  сказала я и приподнялась... и одеяло сползло с меня, одеяло, одеяло, с меня, одеяло, одеяло, и смотрели наши руки, наши губы, наша кожа, но затуманилось у нас зрение, и я еле слышно шептала то ли ему, то ли себе: «не смотри, не смотри, не смотри, не смотри, не смотри»... и я не смотрела, и он не смотрел, и от истомы мне хотелось целовать, и я целовала его, куда попадали губы мои, и он отвечал, и целовала его в солнечное сплетение, оставляя сакральные влажные знаки, а руками обхватила его за талию, а он поддерживал мои груди, зажимая розетки сосков, и я подумала: как это хорошо... и я стала любовью, она поглотила все чувства, которые были во мне, она подавила их, и было хорошо, и мне было настолько хорошо, что я боялась умереть от обуявшей эйфории, потому что это было счастье, потому что любовь это счастье, она одна, ничего больше... не стало времени, не стало метража, все ушло куда-то, упразднилось, и, казалось, никогда не вернется, потому что любовь заполонила все, и я была счастливая и молодая, и чувствовалось мне: это будет вечно, никуда не денется от меня, мне никогда не умирать, потому что ведь времени нет — есть любовь, и я никогда не состарюсь, потому что времени нет, а ведь есть любовь, и я никогда не узнаю невзгод, потому что времени нет и ведь есть любовь, есть мы, я, женское, он, мужское, и, может, есть люди, но сейчас их не было, была я, был он, женское и мужское... и, может, люди любили друг друга и будут любить, как мы, но сейчас были только я, только он, женское и мужское, и весь мир выражался только во мне, только в нем, в женском и мужском, и никого, и ничего кроме нас... и я поняла, что любовь душой — не любовь без той любви, какая была у нас, я поняла, что любовь рождается от восхищения красотой того, кого ты любишь, и от восхищения собственной красотой, любовь появляется от осознания, насколько красиво мужское, насколько красиво женское, когда молоды... любовь настоящая возникает в молодом, потому что молодое красиво, оно вбирает в себя все, что нужно для любви, все, что нужно, чтоб воспарить в любви, чтоб стать бессмертной, вечно молодой, раскрепощенной, и я улыбалась и была счастлива, я узнала любовь, я узнала ее, узнала любовь, узнала вечность...                    

КИРИЛЛ: Повторяй за мной. Мне хорошо.

	— ...мне хорошо...

ОНА, ОНА, ОНА: Мне хорошо.
КИРИЛЛ: Я полна блаженства. 

— ...я полна блаженства...

ОНА, ОНА, ОНА: Я полна блаженства.

Кирилл пятится, и вот его нет. Вместо него выступает Андрей. Она, она, она ластится к нему.  

	— ...я стеклянный аист, аист из прозрачного стекла... я летала на балконе, балкон отрывался, я хваталась крепко за балкон, и мы летали с ним... поздней расправляла руки над землей и парила... по соннику девушке видеть аиста к замужеству счастливому...

	АНДРЕЙ: Нам хорошо. Ты красива.
	ОНА, ОНА, ОНА: Ты прекрасен.
	АНДРЕЙ: Ты красива.
	ОНА, ОНА, ОНА: Ты прекрасен.
	АНДРЕЙ: Ты красива. Ха-ха.
	ОНА, ОНА, ОНА: Ты прекрасен. Ты прекрасен, прекрасен. Ха-ха.
	АНДРЕЙ: Ты красива. Ты красива. Ха-ха-ха.
	ОНА, ОНА, ОНА: Я кохаю тэбе. Ха-ха-ха.

Андрей заливается смехом. И три образа Ксении смеются разом. И, несмотря на то, что смеются они благодушно, в их смехе разом — что-то страшное. 

— ...я восхищаюсь самой собой, какая я выдалась... влюбляюсь в себя... мне недолго восхищаться собой... я болею собой, тем, какая я без изъяна... даже когда я думаю: я без изъяна, даже тогда я болею собой, своей разудалой снисходительностью, гордостью, бешенным самодовольством, апломбом... мне хочется отдохнуть, покоя мне... отдохнуть от самой, и не могу... не раздвоиться ж мне... только во сне... там я буду другой, там я не болею собой... там уймется печаль, если сон одарит успокоением... я стала уставать от сна... сны тлетворны, как жизнь... сон как работа, изматывающая работа, с которой не сбежишь... и там изнуряешься... нет отдохновения от самой... тогда даже во сне нет покоя... хотела б апатии?.. нет, не хотела б... и апатия изнуряет... я износилась... я не хотела б апатии... она ноет, елозит изнутри, прожигает... противно... противно быть пассивной, которой неважно... я нуждаюсь в отдыхе от самой... либо кино... либо вчитаться... там отдых... развестись с самой... пожить отдельно от себя... от чего-то грузного, рухнувшего на дно живота... оно как бы повисло на стропах, втягивает грудную клетку... книжные герои заглушают приступы... они где-то там, по ту сторону... их тоже что-то мучает, но оно их мучает там... их жизнь — искусство... за ними следишь, тужишь, сопереживаешь, но не осуждаешь... верней, может, осуждаешь — не так настойчиво, как саму... нужно у них научиться... моя симфония это роман, я читаю саму себя... для того людям бог: чтоб их читали... чтоб он читал их... мне незачем: я читаю саму себя... понять, что ты из романа, и ты отдохнешь от себя... эйфория, о эйфория... прожить в эйфории... вот покой... я в ладах с собой... моя эйфория... я рада тому, что читаема... что обо мне пишется... эйфория это покой... я пишу роман, он должен быть шедевром, поэтому мучаюсь в поиске слов... иногда я думаю: лучше б вообще не говорить голосовыми связками... или говорить только по важному поводу, в остальное ж время лучше б разговаривать языком немых, языком жестов... иногда я думаю, что речь вслух — насилие над природой... язык жестов, он природный, он естественен, красив... что природно, то красиво... жизнь становится единым художественным полотном... это нирвана, это покой, это эйфория, моя эйфория...          

Марина.

— ...я перебралась к Марине... баш на баш... я обреталась у нее... больше мне не к кому было... снимать квартиру было дорого... но я б снимала... но ее надо было еще снять... пока ж я с Мариной... мы вместе ходили на работу... сюда я приходила от Андрея... я ходила к Андрею... я бросила Андрея... но ходила... таскала у него... он понимал, что я таскаю... спускал мне... хватало и мне, и ему... он созерцал, все задвинул... я ушла от него — ему до черта... он и ко мне потерял интерес... я ему была до черта... снимать?.. нет, не удалось мне б снимать... какой там — снимать... деньги тратились на... сама знаешь, на что лавэ уходило... на то самое уходило... уходило, уходило, дальше и дальше... наконец, ушло до основания... Марина обещалась... о-о, где ж Марина?.. бедовая Марина-а-а... Ма-арина-а-а... о-о... пошла на собственные раздобывать... к поставщику моему... 

Ксения бьется в наркотической ломке.
Игольникова. С этого момента на сцене — никого, кроме матери Кирилла и Ксении. Эго в косынке и стрекозиных очках, Джим Моррисон устраняются. Сцена опустела. Это не воспоминания более, это на самом деле.   

МАТЬ К.: Я отыскала тебя, Ксения. Как ты?.. Как ты?.. Я отыскала тебя, Ксения. Как ты?.. 

Ксения приклоняет голову ей на колени. Обе глядят на нас. Взгляд и той, и той — подернутый пеленой. Как блуждавших в слепоте, роман ее и ее воссоединил их.    

	МАТЬ К. гладит ее: Ксения, Ксения... Прости меня... Ксения... Как здорово, что я все-таки нашла тебя... Москва такая большая, найти так трудно... А я нашла тебя... Что ж ты наделала с собой?.. Как ты?.. Как ты?.. Что ж ты?.. Я займусь тобой... Я все сделаю, чтоб тебя излечили... Нам будет нужно терпение, но я все сделаю... Тебя вылечат... Тебя будут лечить самые лучшие люди страны... Тебя будут лечить и вылечат... И мы будем искать тогда Кирилла... Мы поедем туда... Мы перероем всю округу... Будем искать, расспрашивать, околачивать приемные кабинеты... И мы найдем его... Мы найдем его... Потому что мы обе хотим этого... Мы обязательно найдем то, что ищем... Ксеня, Ксеня... Как ты?.. Как ты?..  
	ОНА: Мы ищем покоя... Не апатии, апатия — дрянь, а эйфории... Но я знаю: мне не будет покоя... Я загадала строчку, страницу... Не моего романа, чужого... По «Мастеру и Маргарите»... Загадала, пролистала... Маргарита... «Я не буду иметь покоя всю жизнь»... Пре... Удивительно: когда у меня поднимается высокая температура, я обожаю выходить браво в стужу... И — эйфория окутывает... Ни сомнений, ни удрученности, а покойно мне, покойно, мило... Теплые воспоминания... В нас все, что надо для счастья... Наша память наводит красоту на прошлое, вытесняя много, много гадкого... Прошлое, которое, будучи настоящим, бередило раны, — оно счастье... Воспоминание, пробуждающее эйфорию... Чувство полета... Наша память мудрей нас... Она дорожит тем, что не умеем ценить мы... Не было б настоящего — не было б воспоминаний... Нужно учиться эйфории настоящего в настоящем... Покой обетованный есть эйфория, эйфория обетованная есть небо, небо обетованное есть прошлое, небо обетованное есть настоящее... Мутабор!.. 

Игра в бадминтон. Пред нами Павел помоложе, амазонка-супружница в брючном гэдээрэшном костюме, мальчишка, его сын, и девчонка. Девчонка это Ксения одиннадцати лет. У Павла и у нее — ракетки. Они с подлинно спортивным задором играют в бадминтон, восклицая восхищенно или огорченно, когда отбивают волан и когда волан относится порывом ветра.