М. Каришнев-Лубоцкий

                                      НОВЫЕ ФАРИСЕИ

                             (пьеса-притча в двух действиях)

Действующие лица:

Григорий Калиныч Катенев
Ольга Николаевна Леденцова
Олег Николаевич Леденцов
Лёка
Лика
Павел Глухов
Михаил Глухов
Веня (Веник)
Маша (Мурка)
Петр Иванович Сошкин
Амплей Захарович
Старушка Пухова
Капитан Авдеенко – участковый
Илья Ильич Сукинзон
Инга Гавриловна Сукинзон

                                                   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

(Утро. В гостиной Леденцовых на тахте спит ЛЁКА, а в кресле, положив ноги на стол, спит ВЕНИК. Раздается телефонный звонок. После пяти звонков телефон смолкает. ЛЁКА просыпается и берет трубку.)

ЛЁКА. Алло! (Кладет трубку, подходит к Венику и начинает его тормошить).
ВЕНИК (спросонья). Я больше не буду!
ЛЁКА. А я и не предлагаю. (После паузы). Ну что, погуляли?
ВЕНИК. Погуляли… Спина болит – страсть!
ЛЁКА. Обычно в таких случаях болит голова. Но за отсутствием головного мозга приходится отдуваться спинному.
ВЕНИК. Я что, разве опять ящики с вином таскал? (Лёка отрицально мотает головой). Может быть, тебя нес? (Лёка презрительно улыбается). Тогда что же она, проклятая, болит-то так?!
ЛЁКА. Ты только не волнуйся, Веник… Не будешь?
ВЕНИК (испугавшись). Чего это ты?
ЛЁКА. Ничего. (После паузы). Ты попробуй вспомни вчерашний вечер.
ВЕНИК (после долгих и тягостных раздумий выдавливает из себя). У Нэлки… балдели…
ЛЁКА. Это позавчера. А вчера?
ВЕНИК. Может, все-таки машины разгружали с вином?
ЛЁКА. Нет, все моральные унижения я хорошо запоминаю…
ВЕНИК. Но ведь мы что-то таскали! Ох, спина…
ЛЁКА. Таскали. Но что?
ВЕНИК. Что?
ЛЁКА. Это я у тебя хотел бы узнать!
ВЕНИК. А я у тебя. Я-то ничего не помню.
ЛЁКА. Думаешь, я помню? Тяжелое что-то, это ты верно сказал. Вещь какая-то… Ты мне ее все никак не отдавал, сам тащил.
ВЕНИК. Вот дурак-то!
ЛЁКА. И еще помню: орал кто-то. Тетка какая-то. Орала – будто ее режут. Не по-человечески просто! (После паузы). Если это мы сейф грабанули, тогда нам все: крышка!
ВЕНИК. Ты что, Лёк?! Какой сейф?! Не брал я сейфа! Ты что?! Какой сейф?! Ой, мамочки…
ЛЁКА. Тяжелый сейф, очень тяжелый…
ВЕНИК. Да зачем он нам?!
ЛЁКА. Это ты у себя спроси – ты его тащил.
ВЕНИК. Я? (Морщится от боли в пояснице). Может быть… (После паузы). А куда мы его дели?
ЛЁКА (пожимая плечами). Это мы узнаем уже в милиции.
ВЕНИК (растерянно). Как же так… Я сроду не воровал сейфы… Сигареты у отца… Деньги у матери… Это было. А сейфы… Нет, сейфы я не воровал.
ЛЁКА. Теперь ты вырос, возмужал. Пора и за сейфы браться.
ВЕНИК. Да нет, ты что! Я его и не подниму вовсе!
ЛЁКА. «Под этим делом» и слона унести можно. Ты уж слонов не трогай, ладно?
ВЕНИК. Ты шутишь… А ведь ты со мной был, почему не удержал?
ЛЁКА. А я помню почему?
ВЕНИК (после паузы). Теперь что ж: ничего не будет? Ничего-ничего?
ЛЁКА. На какой-то срок… На какой – в суде скажут.
ВЕНИК. Но я же… Но мы же… Не умышленно, не нарочно!
ЛЁКА. Нечаянно сейфы не воруют. Дадут на всю катушку.
ВЕНИК. Моя мать не выдержит. Она и так… Я на работу хотел устроиться, для нее…
ЛЁКА. На работе трудно, на работе работают.
ВЕНИК. Я бы потерпел. Зато мать по ночам плакать бы перестала.
ЛЁКА. Теперь тебя работой обеспечат, будь спокоен!
ВЕНИК. Господи, зачем я с тобой связался! Что я от тебя раньше-то не ушел!
ЛЁКА. По-твоему, я виноват?
ВЕНИК. Ты! Всегда твои идем выполняем! И за сейфом, наверное, ты меня послал! Ты прикалываться любишь!
ЛЁКА. А ты бы не ходил!
ВЕНИК. С тобой не пойдешь! Ты любого уговоришь!
ЛЁКА. Ну, с тобой все ясно: в твоей жизни, выходит, я виноват… А кто виноват в моей? Маман так на меня надеялась: «Наш Лёка!.. Вот наш Лёка!... Второй Лев Толстой!... Второй Чайковский!..» Не второй, не двадцать второй… Четверть века прожил, а все – «Лёка»!
ВЕНИК. Молодо выглядишь, больше двадцати двух никто не дает.
ЛЁКА. Спасибо, утешил! (После паузы). Неужели для того, чтобы задуматься о своей жизни, нужно совершить преступление? Ведь не стащи мы вчера это… черт там знает что, мы и дальше жили бы также, по-прежнему. Впрочем, это я о тебе больше…
ВЕНИК. Я-то давно задумывался! Если бы не ты, я б уж давно все бросил.
ЛЁКА. И меня?
ВЕНИК. Из-за тебя и не бросил.
ЛЁКА. Теперь нас милиция, наверное, ищет… С собаками!
ВЕНИК. Ну да, с собаками!
ЛЁКА. Точно-точно. Хорошие такие собачки, умные. Подойдут они к тебе однажды и скажут: «Гутен таг, Веник! Хенде хох!» Перевести?
ВЕНИК. Не надо…
ЛЁКА. А потом махнут хвостами: мол, топай за нами!
ВЕНИК. Может, все еще уляжется…
ЛЁКА. Будем надеяться, что нам еще остается делать!

(В гостиную входит ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ.)

ВЕНИК. Здрасьте!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Привет, Вениамин. Хвораешь?
ВЕНИК. Да, простудился немного. Вот лечусь. (Кивает на пустую винную бутылку.) Я пошел? Пока! (Уходит.)
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Встретил вчера вечером Амплея Захаровича. Он мне опять на тебя жаловался.
ЛЁКА. Да? А ты, наверное, ждал от него комплиментов в мой адрес. Какое разочарование!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (после паузы). Ты снова дрался?
ЛЁКА. Я?!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ты.
ЛЁКА. Да.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Что прикажешь мне с тобой делать?
ЛЁКА. Сделай внушение. Выпори. Тебе дать ремень? О то твоими подтяжками мне совсем не больно.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ты нас замучил. Ты всех нас страшно замучил! Мы тебя любим, а ты?..
ЛЁКА. И я… (После паузы). Я, наверное, лучше уеду.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Куда?
ЛЁКА. На юг. Или на север. А, может быть, на запад или восток. Я пока не решил.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ступай за хлебом, хлеб кончился. И постарайся жить так, чтобы всякие Амплеи Захаровичи мне больше на тебя не жаловались.
ЛЁКА. Если бы ты сказал: «Постарайся жить по-человечески», я бы еще попробовал. А жить «по-амплеевски» не смогу, это я знаю точно.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Учись у других! Еще не поздно! Вон у Ильи Ильича сынок: о-го-го! А сам Илья Ильич? Вот с кого пример нужно брать, эти своего не упустят!
ЛЁКА (декламирует). «Юноше, обдумывающему житье, думающему сделать бы жизнь с кого, скажу не задумываясь: делай ее с товарища Дзержинского!»
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ты снова шутишь. А я с тобой серьезно разговариваю.
ЛЁКА. Нет, отец, и я серьезно. Дзержинский мне, конечно, по барабану, я не прадедушка-чумовой, но в мысли товарища Маяковского разумное зерно есть. Молодежи нужны идеалы. Только где их взять…
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Шел бы работать, зачем тогда уволился?
ЛЁКА. Я же говорил… Ушел от греха. Лучше что ли было бы, если я этого мастера побил?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Но разве его надо было обязательно бить?!
ЛЁКА. Конечно. Он же такие поборы со всех драл! А мне это не нравится. Ну, как тут не смазать? Вот и ушел… Сами же радовались?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Радовались… что не сел. И в кого ты такой уродился?

(ЛЁКА кивает в сторону висящего на стене портрета бравого молодого чекиста Г. К. Катенева – своего прадеда.)

ЛЁКА. В него, наверное, в прадедушку. Чекистам до всего дело было, вот и мне покоя нет.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ты прадеда не тронь, он в бою погиб! В борьбе за это, как его, за светлое будущее! (После паузы). Алексей, давай я помогу тебе на хорошую работу устроиться. Менеджером или риэлтором?
ЛЁКА. Спасибо, отец, не надо. Я сам устроюсь, я уже подыскиваю.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ну, как знаешь. (Срывается). Ты, Алексей, прожил уже немало лет, а сложностей жизни так и не понял!
ЛЁКА. Сложностей, может быть, и не понял, а вот безверие ваше, прикрытое красивыми словесами, хорошо понял.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. А сейчас вообще национальной идеи нет! (Успокаиваясь). Сам-то во что веришь, пророк?
ЛЁКА. Тайна!

(Входит ЛИКА.)

ЛИКА. Представителям высшего общества привет!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Здравствуй, Лика. Ну, как жизнь?
ЛИКА. Не идет, а катится!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Вот у нее вера есть, сразу видно!
ЛИКА. У меня не только вера есть, у меня еще и надежда теплится!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. На что?
ЛИКА. На то, что ты мне новые сапожки купишь.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Этот вопрос на семейном совете решим. Мне пора! (Уходит.)
ЛЁКА. Мне, кажется, тоже пора.
ЛИКА. И куда безработному спешить – не понимаю!
ЛЁКА. Вырастешь – поймешь. (Уходит.)
ЛИКА (подойдя к портрету прадеда). Вот такие дела, Григорий Калиныч… Живем – кто чем! Кто светлым будущим, кто сереньким настоящим…

(Входит ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА.)

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ты с кем разговариваешь?
ЛИКА (кивает на портрет). С ним. Но он не отвечает!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. И ты удивляешься? А если бы он ответил, ты бы не удивилась?
ЛИКА. Не знаю… Ведь этого не случилось.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Где Лёка?
ЛИКА. Куда-то спешил… Ушел.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Хоть ты позавтракай! Для кого я готовлю! (После паузы.) Лика, тебя вчера вечером так долго не было… Где ты была?
ЛИКА. Так… Гуляла…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. До часу ночи?!
ЛИКА. Я пришла раньше. Просто я задержалась. На лестнице. Разговаривала.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. С кем?
ЛИКА. Ну, не все ли тебе равно? Разговаривала!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ты от меня таишься… От своей родной матери… Кто тебе кроме меня может дать добрый совет, ну, кто?!
ЛИКА. Ты все расскажешь отцу, а он не поймет…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не бойся, он поймет все как надо!
ЛИКА (отрицательно мотая головой). Не-а!..
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Хорошо, я ему не скажу.
ЛИКА. Правда? Ты всегда ему все рассказываешь!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Раз я сказала, что не скажу, значит, не скажу!
ЛИКА (после паузы). А что рассказывать-то? Рассказывать нечего! Просто я была в кафе с одним человеком… Потом он проводил меня домой. Вот и все!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Что за человек? Я его знаю?
ЛИКА. Конечно, знаешь! Вадик Колокольцев, мой одноклассник.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Уфф, уже легче… Хотя по молодости… Он как себя ведет?
ЛИКА. В школе?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Сейчас меня, разумеется, больше всего интересует его поведение на уроках!.. С тобой он как? Лишнего не позволяет?
ЛИКА. Да ты что! О Вадике, обо мне могла так подумать?!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не о соседях же сейчас мне думать… (Ласковее). Да ты не обижайся, я же любя… Ну, и что же вы делали на лестнице? До часу ночи?
ЛИКА. Ничего. Разговаривали.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. О чем, если не секрет?
ЛИКА. Обо всем… Ты знаешь, он какой-то необыкновенный… С детства мечтает стать разведчиком! И никто об этом не знает, даже его родители!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ишь ты какой «конспиратор»… Хорошо, хоть тебе сказал! Твой прадед был чекистом, считай, почти разведчиком. Ну и что? И сам погиб, и жену молодую вдовой оставил.
ЛИКА. Между прочим, некоторые бывшие разведчики президентами страны становятся! Вот так, мамочка!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Твоему Вадику это не грозит – место занято. Засунут его в какую-нибудь заморскую даль, а ты жди! Об этом ты мечтала?
ЛИКА. Сейчас рано про это говорить.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не-ет, милая, самый раз! Потом поздно будет!
ЛИКА. Сколько раз зарекалась тебе обо всем рассказывать, и вот рассказываю… Больше не буду! И вообще: пока! Я в школу опаздываю.

(ЛИКА достает из книжного шкафа несколько книг и кладет их на стол. Две книги засовывает в красивый полиэтиленовый пакет и быстро уходит. ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА хочет положить оставленные на столе книги обратно в шкаф, но замечает в одной из них почтовый конверт. Немного поколебавшись, она открывает конверт и читает письмо.)

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (кончив читать). Господи, какая простота! И кому верит: мужчине! (Машинально кладет конверт с письмом в карман халата.

(Внезапно раздается звонок у входной двери. ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА идет встречать незванного гостя. Это – участковый инспектор капитан Авдеенко.)

Господи, опять вы! Ну, проходите…
АВДЕЕНКО. Не «Господи», а участковый инспектор капитан милиции Авдеенко Иван Егорович! Впрочем, сегодня вы можете считать меня посланцем самого Господа Бога…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Что еще Алексей натворил? Не томите, выкладывайте!
АВДЕЕНКО. Он – ничего. А вот там (показывает пальцем на потолок) что-то произошло… Может быть, присядем?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Пожалуйста…

(ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА и АВДЕЕНКО садятся за стол. АВДЕЕНКО открывает кожаную папку, достает из нее какие-то бумаги, при этом внимательно поглядывает на портрет Григория Калиныча Катенева.)

АВДЕЕНКО. Вы в чудеса верите, гражданка Леденцова?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Нет. Только в чудеса науки верю. В чем дело, товарищ капитан? Что за намеки?
АВДЕЕНКО. Вы – Ольга Николаевна Леденцова. Так?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Так.
АВДЕЕНКО. Леденцова вы по мужу. Так?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Так.
АВДЕЕНКО. А девичья ваша фамилия Глухова. Так?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ну, так.
АВДЕЕНКО. Пожалуйста, без всяких «ну». Это очень важно.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Да, Глухова.
АВДЕЕНКО. Отлично… Теперь последний вопрос: девичья фамилия вашей матери Катенёва. Верно?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Абсолютно верно.
АВДЕЕНКО. Что и требовалось доказать! (АВДЕЕНКО встает из-за стола, подходит к портрету Григория Калиныча, внимательно рассматривает его. Потом поворачивается лицом к Ольге Николаевне.) Так, говорите, вы в чудеса не верите? Ну, а в случайности удивительные, в феномены природы вы, хотя бы, верите?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Если наука этот феномен подтверждает, верю.
АВДЕЕНКО. Подтверждает! Даже справку с гербовой печатью дает! Да что там справка! Вы сюда посмотрите!

(АВДЕЕНКО быстро выходит из гостиной, но скоро возвращается. Он уже не один: рядом с ним ГРИГОРИЙ КАЛИНЫЧ КАТЕНЁВ. Его одежда сохранилась в клинике, поэтому на нем привычный «костюм» чекиста двадцатых годов: галифе, гимнастерка, кожанка, фуражка с красной звездой…)

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (пристально всматривается в вошедшего и, вдруг узнав в нем своего деда, хватается за сердце). Боже мой… Григорий Калиныч… Дедушка…
АВДЕЕНКО (радостно хлопнув в ладоши). Опознала!!
КАТЕНЁВ (снимая с головы фуражку, начинает смущенно мять ее руками). Ну, здравствуй… Ольга…

(Затемнение.)

Картина вторая

(Конец рабочего дня. В гостиной квартиры Леденцовых пока одна ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Она протирает пыль на книжных полках, поправляет в вазочке цветы. Возвращается с работы ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ.)

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Где ты был, Олег?! Я звонила тебе раз двадцать! Тут такое творится!..
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Дела, Оленька, дела.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Какие могут быть дела! Тут такое!..
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Что-то случилось?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ты в чудеса веришь?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Странный вопрос… В «божественные»? Нет, разумеется. Извини, воспитание не позволяет!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Пожалуйста, не шути! Мне не до шуток! (После паузы.) В сверхестественные чудеса и я не верю. Пока… А вот в чудо медицины я уже верю. А ты?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Медицина сейчас сильна, всякое возможно. Кого-нибудь клонировали?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (сердито замахав на мужа руками). Пожалуйста, не шути!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. А в чем дело, я не понимаю? Ты можешь мне толком объяснить, что произошло?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (от волнения начинает всхлипывать. Одной рукой достает платочек из кармана и вытирает слезы, другой рукой тычет в сторону портрета Катенёва). Он… Он явился!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Кто – он?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Он!.. Дедушка!..
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. С того света? Ты, Оленька, может быть, переутомилась?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Пока еще я в здравом уме! Только явился он! И не с того света, а с этого!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ему сто лет через неделю! И погиб он, погиб! Пал смертью храбрых за светлое будущее!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А его кто-нибудь погибшим видел? Просто считали так. Ушел бандитов брать, попал в перестрелку и не вернулся. А он не погиб! И вот… явился! Контузия у него была уник… ик… кальная. Восемьдесят лет пролежал в клинике без памяти и вот… встал!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Где же он сейчас?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. В нашей спальне отдыхает!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Может быть, мошенник? Сейчас чего не придумают, лишь бы разжиться за чужой счет!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. У него справка с печатью! Его сам участковый Авдеенко привел! И, потом, я его сама опознала!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Как же ты могла его опознать, если ты его ни разу в жизни не видела?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А портрет? А фотографии? В конце концов, родная кровь подсказала!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Да-а, дела-а… Как-то не соображу даже… В газете прочел бы – поверил, а когда у тебя дома такое – не верится… Теперь журналисты пронюхают – с ума сведут! Папарацци чертовы! (На цыпочках подходит к дверям в спальню.) Я только взгляну одним глазком…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не мешай, пусть спит!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Что ж, не выспался он что ли? Восемьдесят лет проспал, хватит пока!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Он в клинике лежал, под наблюдением. Как раз в нашем городе, точнее, за городом. А как очнулся – все вспомнил. И как зовут, и кто родные, и где жил, и где служил. Ну, все-все! Только эти последние восемьдесят лет ему одним днем показались, путается еще во времени. Все ему двадцатые годы кажутся, и нет-нет да про Дзержинского спросит, а то про Леньку Пантелеева какого-то. Писателя, что ли?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Бандит такой знаменитый был, чекисты за ним долго гонялись. (После паузы.) Ничего, путаница со временем – это естественно. Скоро отвыкнет.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Никак в себя не приду… Вот и не верь в чудеса!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Это не чудо. Хотя, признаюсь, и мне как-то не по себе. (Подходит к портрету.) Ну, здравствуйте, Григорий Калиныч… С возвращеньицем!

(КАТЕНЁВ незаметно выходит из спальни.)

КАТЕНЁВ. Спасибо на добром слове, товарищ! Ну, здравствуй!

(Леденцовы испуганно вздрагивают и поворачиваются лицом к Катенёву. ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ робко жмет протянутую ему руку Григория Калиныча.)

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Здравствуйте, Григорий Калиныч… С приездом…
КАТЕНЁВ. Говорил уже про приезд! Ну, еще раз спасибо! (Разводит смущенно руками.) Вот такие дела, дорогие мои… Не прогоните родственника?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Да вы что!.. Да как вы только могли такое сказать!.. Да чтобы мы…
КАТЕНЁВ. Шучу я! Верю! Да я много места и не займу. Можно я вот в уголке шинельку свою постелю?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Почему шинельку?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. И почему в уголке? Мы вам тахту уступим.
КАТЕНЁВ. Тахту? А это где?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Да вот она! А Лёка пока на раскладушке поспит, мы ему потом что-нибудь купим.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Послушайте, а что это мы все стоим? В ногах правды нет! Садитесь, Григорий Калиныч! (Все усаживаются.) Сейчас Лика должна придти. Вы ее еще не видели?
КАТЕНЁВ. Нет, не видел. Не успел!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Она в вас души не чает! Уважает очень.
КАТЕНЁВ. Приятно слышать… Однако она же меня совсем не знает?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Знает. Ей и мать, и бабушка про вас и про других чекистов порассказывали в детстве предостаточно. Вы для не – как герой из сказки.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Как Иван-Царевич!
КАТЕНЁВ (грозно). Что? Как царевич?!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А что я сказала? Я ничего такого не сказала… Вы для нее – герой. И для нас – герой.
КАТЕНЁВ. Ну, положим, я не герой, а самый обыкновенный сотрудник ЧеКа. Однако и не царевич. С ними – все! – покончено! Раз и навсегда!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Успокойтесь, Григорий Калиныч, покончено. (Пытается направить разговор в другое русло.) Такое дело как ваше… гм… возвращение, надо бы торжественно отметить.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Обязательно!
КАТЕНЁВ. Не время сейчас праздники праздновать. Проклятую гидру еще не до конца разгромили, опять же не всех бандитов перещелкали… Какие сейчас могут быть гуляния!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Какую гидру?
КАТЕНЁВ. Антанту. Чтоб ей повылазило проклятой!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ее уже давно нет, Григорий Калиныч! Всё, конец ей настал!
КАТЕНЁВ (смущенно). Забыл… Опять забыл!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Зато теперь НАТО есть. Похуже Антанты зверь.
КАТЕНЁВ. Что за Ната?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Потом объясню. Долго рассказывать.
КАТЕНЁВ. Ничего, ребята, не горюй! Устоим! Была бы вера, а с верой никакой враг не страшен.

(Входит ЛИКА.)

ЛИКА. Здравствуйте! (Она весела, но веселье сходит с ее лица после того, как она, посмотрев на Катенёва, затем на родителей и портрет, вновь устремляет свой взгляд на Катенёва.) Вот это да…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (мужу). Объясни ей… Я… У меня… (Крутит пальцами у висков.)
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Да, Лика, это – твой прадед. Григорий Калиныч Катенёв.
КАТЕНЁВ (протягивая руку Лике). Такие дела, Лика… Здравствуй!
ЛИКА (растерянно Катенёву). Можно я сяду? (Садится на стул.)
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (Лике). Чудес не бывает, но иногда случается… Григорий Калиныч был тяжело ранен в бою. Уникальный случай! Восемь десятков лет проспал!
ЛИКА. Вот это да! (Протягивает руку к фуражке Катенёва). Можно?.. (Катенёв дает Лике фуражку). Настоящая?!
КАТЕНЁВ (кивнув головой). Видать, рукояткой нагана по затылку саданули. Вмиг сознанья лишился, ничего не упомню.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Теперь журналисты, ученые, прочие-всякие – все в дом повалят.
КАТЕНЁВ. А ты их гони! Я не клоун в цирке, а человек. Пригляжусь маленько – и в бой!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. В какой бой?
КАТЕНЁВ. Сама говорила: Ната России грозит. Что же, по-твоему, я в стороне отсиживаться буду?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (не то с удивлением, не то с испугом переглянувшись с мужем). Нет, дедушка, с НАТО тебе уже не воевать. Отдыхай, ты свой отдых заслужил.
КАТЕНЁВ. Шутишь что ли? Как же это я сидеть буду, когда…
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (ласково перебивает). Теперь другое время, Григорий Калиныч. Вы со своей саблей не воин. Увы, но это так! Дайте срок, сами все поймете.
КАТЕНЁВ. Что я пойму? Я и так все понял: Антанту отшили – Ната лезет. Ничего, и Нату отошьём! Городская ЧеКа где сейчас располагается? (Супруги Леденцовы ошалело смотрят друг на друга и молчат.) Ничего, своих я и сам найду!
ЛИКА. Восемьдесят лет прошло, Григорий Калиныч…

(Пауза.)

КАТЕНЁВ (с болью). Забыл!.. Опять забыл!.. (Садится на стул, низко опускает голову. После паузы.) Неужели я больше ни на что не сгожусь? Хоть кем, хоть куда – на всё согласен! Только отдыхать не заставляйте, помру я тогда…
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Не бойтесь, Григорий Калиныч, отдыхать вам не дадут. Ребятишки на разные встречи по школам затаскают.
КАТЕНЁВ (радостно). Коль надо – пусть таскают! Был бы прок!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (жене). Когда гостей созовём? Я думаю, завтра. Сегодня уже поздновато.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Конечно, завтра. А кого позовём?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Я думаю, Илью Ильича с супругой. (Лика вдруг прыскает от смеха.) Ты что?
ЛИКА. Так… Фамилия у них смешная: «Сукинзон»!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Зато со всем остальным этой семейке страшно повезло! (Мужу). Правильно, позовём Илью Ильича и Ингу Гавриловну. И Михаила с Павлом обязательно. Они тоже Григорию Калинычу родственники! (Нахмурившись.) Лишь бы Лёка свою банду не привёл… Весь праздник испортят!
КАТЕНЁВ. Какую банду? Ты же говорила, что Алексей отличный парень?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (поспешно). Это она в шутку так его друзей зовёт! Какая банда? Откуда сейчас банда возьмётся? Шутка это! (Жене сквозь зубы.) Выбирай выражения! Не видишь, старик хорохорится!..
КАТЕНЁВ. А где он сейчас? Всех повидал, а его еще нет. Любопытно взглянуть какой он.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Еще «взгляните»!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (поспешно). Он вам понравится: он умный, красивый, способный…
ЛИКА. Но бездельник!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (укоризненно). Лика, ну!..
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Давайте ужинать! А Лёка, если хочет, пусть ходит голодным.
ЛИКА (с улыбкой). Чтоб умный, красивый, способный и ходил голодным? Дудки! Наверняка сейчас где-нибудь лопает и запивает… (Ловит умоляющий взгляд матери.) …чаем!

(Затемнение.)

Картина третья

(День близится к вечеру. В городском саду в укромном месте расположились на скамейке ЛЁКА и МУРКА.)

МУРКА. Лёк, ты только не сердись…
ЛЁКА. Ну?
МУРКА. А ты не рассердишься?
ЛЁКА. Душу тянуть будешь – рассержусь.
МУРКА (обнимая и целуя Лёку). Давай… поженимся?
ЛЁКА (отстраняясь). Это еще зачем?
МУРКА. Ну, все люди женятся, вот и мы…
ЛЁКА. Вот и ты женись, правильно! Выходи замуж, я благославляю! Может, и я потом надумаю, кто знает…
МУРКА. Так я за тебя хочу…
ЛЁКА. Тогда это меняет дело. Тогда придется обождать.
МУРКА. Чего ждать-то?
ЛЁКА. Когда мне хомут сошьют.
МУРКА. Ты шутишь что ли?
ЛЁКА. Нет, я серьёзно.
МУРКА. Тогда ты глупый! Я тебя любить буду, жалеть. Тебе со мной хорошо будет, вот увидишь!
ЛЁКА. Нет, не увижу.
МУРКА. Тебе Нэлка нравится, да?
ЛЁКА. Что ты! Я ж понимаю, что ты умнее ее в сто раз! Представляешь, какая она, выходит, дура?
МУРКА. И ноги у нее… Всегда в брючных костюмах ходит.
ЛЁКА. Про ноги – не надо.
МУРКА (после паузы). Ты не бойся, я свободы у тебя не отниму. Мне бы только маленького… И чтобы законный. А денег мне от тебя не надо! Я в торговлю перехожу, нам с ним вот так хватит!
ЛЁКА. С кем с «ним»?
МУРКА. С лялечкой!
ЛЁКА. Убила ты меня, мать… Гуляем мы с тобой, а у тебя, оказывается, планы на уме наполеоновские… Что ж ты раньше за кого-нибудь не вышла? (МУРКА разводит руками.) Неужели приносить кому-нибудь счастье, это значит самому оставаться в дураках? И после всего этого и не выпить?!
МУРКА. Я сбегаю!
ЛЁКА. Сбегай. С тебя причитается.

(МУРКА хочет уйти, но задерживается на минуту, т.к. появляется ВЕНИК.)

ВЕНИК. Привет!
МУРКА. А мы тебя с Алексеем прямо заждались!
ВЕНИК (грустно.) Привыкай… Скоро, может быть, и Лёку ждать придется.
МУРКА. Это ты чего намекаешь?
ЛЁКА (Мурке). Иди, иди! (МУРКА уходит.) Ну, что, Веня?
ВЕНИК. Что «что»?
ЛЁКА. Вспомнил, что вчера на себе тащил?
ВЕНИК (после долгого и тягостного раздумья). Может быть, все-таки тебя? (ЛЁКА отрицательно мотает головой.) Тогда не знаю!
ЛЁКА. Верно люди говорят: неизвестность – страшная вещь!
ВЕНИК (заметив в кустах козу). Гляди: баран!
ЛЁКА. Умница! И как ты увидел? Действительно: коза.
ВЕНИК. Я что: пасу их? Мне все равно: коза, баран… А что она здесь делает?
ЛЁКА. Что и мы: гуляет. И куда только общественность смотрит: в городском саду – коза!
ВЕНИК. Пусть, жалко что ли?
ЛЁКА. Тихо! (Появляется АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ.) Здравствуйте, Амплей Захарович! Вот мы и снова встретились… В садике, в укромном местечке…
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ (испуганно). Здравствуйте, ребятки… Гу..гуляете?
ЛЁКА. Гугуляем. Вы с нами поговорить, кажется, собирались? Так давайте поговорим. Может быть, даже в сторонку отойдем?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Потом как-нибудь! Спешу!
ЛЁКА. Ах, спешите? Жаль, а то поговорили бы. (АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ хочет уйти, но ЛЁКА его задерживает.) Да, постойте! Вы что же это, Амплей Захарович, с безобразиями такими не боритесь?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. С какими?
ЛЁКА. С козами в городском саду. С козами надо бороться!
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Где козы-то?
ЛЁКА. А это – кто? (Показывает на кусты.)
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Ах, батюшки! Я пошел! (Исчезает в кустах.)
ЛЁКА (грустно). Жалко, а надо…
ВЕНИК. Чего жалко-то?
ЛЁКА. Козу. Ведь он ей теперь житья не даст. Видишь: потащил…

(Появляется старушка ПУХОВА.)

ПУХОВА (Лёке). Эй, дядя!
ЛЁКА (Венику). Познакомься: моя племянница!
ПУХОВА. Ну, хлопец, мне все едино… Козу мою тут не видели?
ВЕНИК. Черную?
ПУХОВА. Черную, черную!
ЛЁКА. С рогами?
ПУХОВА. А как же? Коза!
ВЕНИК. С белым пятном на боку?
ПУХОВА. С пятном, с пятном!
ЛЁКА. Здесь не видели. А вон там видели. Ее какой-то старик ловил.
ПУХОВА. Ловил?!
ЛЁКА. И поймал.
ПУХОВА. Вот идол!.. Куда ж они пошли?!
ЛЁКА. Должно быть, на живодерню. По той тропинке потопали.
ВЕНИК. Как она упиралась!..
ПУХОВА. Тут упрешься! Ах, он идол! Побегу, авось догоню. (Хочет идти, но задерживается.) И что со мной за напасть такая приключилась? Второй день покоя не знаю. Вчера так же вот: вышла из дома, пришла – фикуса нет! И кошку так напугали – до сей под кроватью лежит, вся оборалась.
ЛЁКА. Если бы вам фокус с фикусом показали, тоже бы, наверное, вместе с кошкой под кровать залезли.
ПУХОВА. Я жуликов не боюсь! Пускай они меня боятся. Сейчас догоню: жив подлец не уйдет! (Убегает.)
ЛЁКА (грустно). Сними шляпу, Веник!
ВЕНИК. Зачем?
ЛЁКА. Таков обычай. (ВЕНИК послушно снимает кепку с головы.) Одним воспитателем меньше… (После паузы.) Пошли, Веник, нас ждут.

(ВЕНИК и ЛЁКА хотят уйти, но их останавливает участковый АВДЕЕНКО.)

АВДЕЕНКО. Погодите, ребята! Присядем?

(Все трое усаживаются на скамейку.)

ЛЁКА. Ну?
ВЕНИК. Да: ну?
АВДЕЕНКО. Вы, наверное, живых лошадей нигде не видели, а уже запрягать пытаетесь!
ЛЁКА. Лошадей, положим, видели: мы люди культурные, на ипподроме бываем.
АВДЕЕНКО. Вот как? И бывали в выигрыше?
ВЕНИК. Откуда!
ЛЁКА. Если вы к нам за опытом игры на скачках, то пока поделиться ничем не можем.
АВДЕЕНКО. Понимаю… Ну, а еще где бываете? Вчера, например, в выходной, где были?
ВЕНИК. Где были? Что-то не припоминается… Лёк, где мы вчера были?
ЛЁКА. Ты что, забыл? Нигде не были.
ВЕНИК. Точно! Нигде не были! То-то я вспомнить не мог!
АВДЕЕНКО. И чем же вы весь день занимались?
ВЕНИК. Ничем. Посидели немного.
АВДЕЕНКО. А потом куда пошли?
ВЕНИК. Никуда. Я же сказал: посидели немного. (Жестом показывает, что сидели за бутылкой.)
АВДЕЕНКО (передразнивая жест Веника). Вот я и спрашиваю: «посидели немного», а потом куда пошли?
ВЕНИК. Это только так говорится «посидели немного». А мы уж так посидели…
ЛЁКА (перебивает). Капитан не этим интересуется. Ведь так?
АВДЕЕНКО. Нет, почему же. Это тоже очень интересно.
ЛЁКА. Правда? А вот в инспекции по делам несовершеннолетних, куда меня раньше регулярно приглашали в гости, были другого мнения. «Неужели это так интересно – пить водку? Что вы находите такого интересного в пиве, в вине?» Целый коллектив бился над решением этой социально-биологической проблемы, ставя на нас опыты.
АВДЕЕНКО. Ну и как, решили эту проблему?
ЛЁКА. Нет, мы выросли, и нас передали другому ведомству. (Показывает рукой на Авдеенко.)
АВДЕЕНКО. Понятно. Ну, я-то вас об этом спрашивать не стану. Я о другом спрошу: работать собираетесь?
ВЕНИК. Собираемся.
АВДЕЕНКО. Ты, вроде бы, второй год собираешься. Или третий?
ВЕНИК. Нет, второй!
ЛЁКА. А я недавно только уволился.
АВДЕЕНКО. Месяцев шесть тому назад?
ЛЁКА. Да, время летит! Это вы верно заметили, товарищ капитан.
АВДЕЕНКО. Так и жизнь пролетит. Не боитесь?
ВЕНИК. Да я, вот вам крест… Честное слово, устраиваюсь!
АВДЕЕНКО. Значит, вчера вы дома сидели? Ну, тогда у меня к вам вопросов больше нет. Пока – нет.
ЛЁКА. Можно идти?
АВДЕЕНКО. Идите.
ВЕНИК. До свиданьица!

(ЛЁКА и ВЕНИК уходят. АВДЕЕНКО, посидев на скамейке еще немного, тоже встает. Его окликает АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ.)

АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ (задыхаясь от бега и волнения). Товарищ капитан!.. Секундочку!..
АВДЕЕНКО (нехотя.) В чем дело?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Тут были два шалопая… Вы их случайно не видели?
АВДЕЕНКО.Я тут многих шалопаев видел. Кого именно?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Сынка Леденцовых с дружком. Не видели?
АВДЕЕНКО. Ну, видел? И что дальше?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. А то! Издеваются над уважаемыми лицами. Вот сейчас… Взяли и наговорили одной старой женщине, что будто бы я – украл ее козу! (АВДЕЕНКО невольно рассмеялся.) Смеетесь? А зря! При всем честном народе эта старушка ругала меня как хотела добрых пятнадцать минут. Кошку какую-то приплела, фикус… Козу ее я прогнал, это верно. Учтите: прогнал, а не украл! А кошку с фикусом впридачу и в глаза не видел. Мы с кошками не боремся.
АВДЕЕНКО. Кто это – «мы»?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Общественность. Мы только с отдельными собаками, да вот с козами в общественном месте, боремся, чтоб не ходили, где люди ходят.
АВДЕЕНКО. Поручил вам кто-нибудь бороться или сами, так сказать, по зову сердца?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Да кто поручит! Ведь всем наплевать на порядок в коммунальной жизни! Самим приходится рукава засучать. У нас на этом фронте, товарищ капитан, большие упущения!
АВДЕЕНКО. Упущения есть, это верно. Только негоже по собственному усмотрению животных гонять. Им и так не сладко.
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Пожалели? А людей жалеть не надо? А когда она под окнами лает или воет до посинения, это хорошо? А когда в саду этом сидишь вот так на лавочке, и вдруг в мечтания твои – козья морда?! Это хорошо? А все почему? Порядка нет! Испортились людишки! (АВДЕЕНКО хочет что-то сказать, но Амплей Захарович не дает ему и рта открыть.) Недавно вот стали марки распространять из общества охраны животных… Ну, никто не берет! Зато когда собаку постановили из семнадцатой квартиры выселить, все, как один, подписались в ее защиту! А собака пакостная. Чуть кто нетрезвый идет – вмиг лаять начинает, бросается на бедолагу. Кузнечиков из двадцатой после работы уже домой идти боится. В подъезде соседнем сидит, ждет, когда жена встречать выйдет. На Рождество чуть было до смерти не замерз, ожидаючи. Такие дела!
АВДЕЕНКО. Так не с собакой, а с Кузнечиковым бороться надо! Чтоб не пил, семье и собаке нервы не портил.
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. С ним бороться – у общественности уже ни сил, ни желания бороться нету.
АВДЕЕНКО. А с собаками есть?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ (еле сдерживая злобу). Жалеете? Ух, погубит нас эта жалость!..
АВДЕЕНКО. И когда вы только утихните, «помощнички»?
АМПЛЕЙ ЗАХАРОВИЧ. Ладно, товарищ капитан… До свиданья, товарищ капитан… (Уходит.)
АВДЕЕНКО (вслед). До свидания! Когда жалобу на меня строчить будете, пишите фамилию правильно: Авдеенко, а не «Авдеенка»!

(За спиной Авдеенко появляется ПУХОВА.)

ПУХОВА (с сожалением). Ушли хлопцы… А жаль…
АВДЕЕНКО (обернувшись на голос). И вы их ищете?
ПУХОВА. Да не ищу. А спасибо сказать хотела. Хорошие хлопцы, козу найти помогли. (Вспомнив недавние события.) Ох и старик!.. «Не крал я козу!.. Увести хотел!..» (После паузы.) Чуть не увел, еле догнала.
АВДЕЕНКО. Отобрали козу?
ПУХОВА. А как же? И старичка этого пристыдила, чтоб в другой раз неповадно было. А вот хлопцев не поблагодарила, ушли…
АВДЕЕНКО. Я их знаю, передам вашу благодарность.
ПУХОВА. Передай, милый, передай! (Вспомнив.) Да! У меня ведь в милицию заявление есть написанное. Не примешь ли сам? Там передашь кому следует. А то мне козу домой гнать надо.
АВДЕЕНКО. Что ж, передам.
ПУХОВА (вручая заявление.) Вот.
АВДЕЕНКО (читает). «В районную милицию города. От гражданки Пуховой В. И.» (Спрашивает) А в милицию какого района? И какого города?
ПУХОВА. Нашего города! И района нашего! Не в чужой же район я писать буду, не сдурела пока!
АВДЕЕНКО (раздумав с ней спорить, продолжил читать заявление). «Вчера, будучи пришедши из церкви, не досчиталась фикуса и кошки, которая потом нашлась, а фикуса так и не доискамшись. Других ценностей, кроме фикуса и кошки, не пропало. Прошу милицию срочно найти фикус, так как за ним надо ходить как за малым дитем. И найти жуликов, чтобы покарать их суровым законом, чтобы не лазили в окна к одиноким старушкам в их отсутствие и не пугали кошек до потери сознания. В чем подписуюсь В. И. Пухова.»
ПУХОВА. Скажи там от себя: дело срочное, цветок может пропасть. А я ведь столько годков его растила!
АВДЕЕНКО. Скажу. (После паузы.) А вы где живете?
ПУХОВА. Тут недалеко.
АВДЕЕНКО. Так пойдемте, посмотрим, коли дело срочное?
ПУХОВА. Да что там смотреть – пропал фикус!
АВДЕЕНКО. Зато следы, должно быть, остались… Идем?
ПУХОВА (засияв от радости.) Айда! Следы есть! Весь подоконник в следах!

(АВДЕЕНКО и ПУХОВА торопливо уходят. Затемнение.)

Картина четвертая

(Вечер. Квартира Леденцовых. ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА наводит порядок в гостиной. КАТЕНЁВ сидит в углу в кресле, прижимая к груди свою именную саблю. Оба сердиты – они поссорились. Приходит ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ и сразу замечает напряженную обстановку.)

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (жене). В чем дело?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Спроси у него! Ответила ему на вопрос, объяснила как сейчас умные люди живут, а он хвать за шашку…
КАТЕНЁВ. Саблю!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. … и давай орать: « К стенке гадов! Под трибунал отдам! Не дам на буржуйские рельсы становиться!» Это он-то не даст!.. (Катеневу). Уже встали, у вас не спросили!
КАТЕНЁВ. И не дам! Не таким укорот делали!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. А никто ни на какие рельсы не становится. Просто жизнь свои поправки вносит – только и всего!
КАТЕНЁВ. А что ж она болтала, что всяк свое норовит сцапать? Что все от общего пирога кусок пожирней спешат отхватить?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Про пирог я не говорила!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Видите, она не говорила… (Жене). А что ты говорила?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Я говорила о дружбе, о взаимовыручке, о тенденции в нашем обществе укрепления дружеских отношений между людьми разных профессий, но общих интересов…
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (перебивает). Подожди, я что-то не все понимаю… Про какую-такую тенденцию ты ему рассказывала?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (сердясь на непонятливость мужа). Господи! Ну, про блат я ему говорила! Надо же его к современной жизни приучать! А он хвать за шашку…
КАТЕНЁВ. За саблю!!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. …за кинжал свой именной и на меня! Чуть не зарезал джигит несчастный! Ты где-то там себе ходишь, а я тут одна должна все терпеть! Ты хоть про дочку свою любимую знаешь?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Что именно?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. На, почитай! (Протягивает мужу Ликино письмо.) Впрочем, я сама прочту. Ты только послушай, что она пишет!.. (Читает.) «Здравствуй! Как ты живешь?» (Комментирует). Боже мой, боже мой!.. Он наверняка ее бросил, а она интересуется как он живет!.. Какая простота! (Читает). «Я живу хорошо». (Комментирует). Куда уж лучше! (Читает). « Решила написать тебе, ты сам знаешь почему». (Комментирует). Она все-таки ему пишет! Этому негодяю!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Да почему негодяю? С чего ты взяла?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А ты не понял? Слушай дальше. (Читает). «Я ждала тебя вчера, а ты не пришел». (Комментирует). Ты понимаешь? Он решил больше с ней не встречаться! А она его все-таки ждет! Она надеется!
КАТЕНЁВ. Положи письмо! Не твое!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Моей дочери, значит, мое!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Хорошо, я с ней осторожно побеседую. Дай письмо. (Берет у жены письмо и кладет его в карман пиджака.) А вы успокойтесь и помиритесь. (Уходит из гостиной.)

(ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА еще старательнее принимается за уборку гостиной. КАТЕНЁВ включает радиоприемник и слушает последние известия. Вскоре в гостиной появляется ЛИКА.)

ЛИКА (увидев Катенёва с саблей в обнимку). ЧеКа на страже? Всем добрый вечер!
КАТЕНЁВ (смущенно). Это я так… Здравствуй, Лика. (Вешает саблю на гвоздь под портретом. Берет в руки газету и, сев в кресло, углубляется в чтение.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Где ходила?
ЛИКА. Была в библиотеке.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Какая у тебя любовь вспыхнула… к литературе!
ЛИКА. Да, вспыхнула!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (вернувшись в гостиную.) Лика, я хотел с тобой поговорить… Впрочем, потом.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Да, уж лучше без свидетелей!
ЛИКА. Ты что ему рассказала?!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (передразнивая). «Ему»! А когда-то ты говорила «папе»! (После паузы). Ничего я ему не говорила.
ЛИКА. Нет, говорила! Я чувствую, что говорила!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ну-ну, успокойся… Ничего не говорила, еще не успела. Вот погляди лучше, что я купила! (Достает из сумочки серьги и кольцо.) Это – мне, а это, если будешь умница, тебе!

(В этот момент КАТЕНЁВ отрывается от газеты, он крайне потрясен прочитанным.)

КАТЕНЁВ (со слезами в голосе). Что же это делается, а? В Африке этой… негры… Мало того, что они и так черные, так они еще и не доедают! Ребенки через одного с голоду мрут, а до старости, почитай, никто и не доживает! (Замечает на столе серьги и кольцо.) Это – что?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (смущаясь от радости). Купила вот… себе и дочке.
КАТЕНЁВ. Золото?!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Да, лучшей пробы!
КАТЕНЁВ (вскакивает, хватает свою фуражку). Пойду с агитацией! В помощь голодающим! (Берет украшения и бросает их в фуражку). От нас – первая доля! (Обводит всех радостным взором.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (сначала потеряв дар речи). Пять лет… не доедала… Во всем себе отказывала… (Приобретает дар речи и орет). А он – в Африку?! Самого – в Африку!!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Оленька, успокойся…
КАТЕНЁВ. Золота жалко! А детишек, которые помирают, не жалко?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Жалко! А себя – жальче!
КАТЕНЁВ. Мы же большевики!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Я давно партбилет сдала! На всех нас не хватит!
КАТЕНЁВ. Должно хватить… Нельзя нам по-другому… (Кладет фуражку на стол.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (плача, забирает украшения). Олег, умоляю! Сделай что-нибудь… Огради… Спаси… Так ведь жить невозможно!
КАТЕНЁВ. Это в самую точку! Так жить нельзя. И не дам!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (мужу). Ты слышал?! Он грозит! Сделай что-нибудь! Ты – ответственный работник, у тебя одна рука в гордуме, другая в министерстве, третья в администрации города… Умоляю, сделай хоть что-нибудь!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Успокойся… Ничего страшного не произошло, уверяю тебя.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не произошло? А ты не понял еще, что мы теперь от души ни единого словечка дома сказать не сможем?! Столько лет на работе терпела, потом полегчало, а теперь в собственной квартире партконтроль появился!
ЛИКА. А ты говорила, что я глупости сочиняю! Вот, сама призналась!

(Появляется ЛЁКА. Он сильно пьян. На голове у него нелепая кепочка Веника, в руках сумочка Мурки.).

ЛЁКА. Вы еще не встали ложиться? (Поправляется). Вы еще не стали ложиться баиньки? Пора всем баиньки! (Заметив Катенёва, смотрит с недоумением на него и на портрет.) Черт, все-таки, кажется, лишнего хватил… А думал – как всегда…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Господи! Лёка! В каком ты виде!
ЛЁКА. Маман… Маман… Не надо…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (мужу). Его лечить нужно! Немедленно!
ЛЁКА. Нет-нет, только не сейчас… Утром…
КАТЕНЁВ. И это – мой правнук!
ЛЁКА (поражен, показывает на Катенёва пальцем). Разговаривает!.. Оно ожило!...
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Это твой прадедушка, Лёка! Он жив, понимаешь, жив! (Добавляет тихо.) На нашу голову…
ЛЁКА. А кто же тогда погиб? Трагедии не было?!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Никто не погиб! Контузия у него была уникальная, проспал все эти годы.
КАТЕНЁВ. Я в коме был! В забытьи!
ЛЁКА. Ах, контузия… А я думал, что двоится… Что – лишнего…(Подходит, покачиваясь, к Катенёву и протягивает ему руку). Лёка! (КАТЕНЁВ смотрит на него сурово и руки не подает.) Лёка. Лексей Олегович! Рад познакомиться! (После паузы, обиженно). Вы че? Я же руку сую!
КАТЕНЁВ. Пропойца! Родителей позоришь!
ЛЁКА. Вы че? Я их гордость! Пока еще…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Мальчик выпил с товарищами, но он не пропойца!
ЛЁКА. Да, я выпил с товарищами. И еще выпью. Но только завтра, сегодня меня что-то мутит…
КАТЕНЁВ. Слизняк! И выпить толком не умеешь!
ЛЁКА. Я?! Давай соревноваться! Вылез из портрета и еще обзываться надумал… Я тебя живо в рамку вставлю!

(ЛЁКА замахивается сумочкой, но ударить Катенёва не успевает. КАТЕНЁВ опережает его и толчком руки опрокидывает Лёку на тахту.)

КАТЕНЁВ. Проспись, смена!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Он его ударил! Он его ударил!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ничего, он не сильно.
ЛЁКА (барахтаясь на тахте). Попробовал бы он сильно… Я бы ему показал… Дориан Грей… Вылез… (Засыпает).
КАТЕНЁВ. Ладно, всем – спокойной ночи!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Куда вы?!
КАТЕНЁВ. В саду буду спать. А здесь – не могу. И портрет снимите, не помер еще. (Уходит.)
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ушел…
ЛИКА. Вы довели!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. На улице спать будет… Если знакомые увидят, знаешь какие сплетни по городу пойдут?!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Мне ли не знать! Терпи, Олег. И думай, думай!..

(Затемнение.)

                                           ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина первая

(Утро. В квартие Леденцовых двое: ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА и ЛЁКА. Оба страдают от головной боли.)

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (постанывая). Голова раскалывается!..
ЛЁКА (тоже постанывая). И не говори!..
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Выпить что-нибудь, что ли?
ЛЁКА. Не мешало бы!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Посмотри там в холодильнике…
ЛЁКА. Смотрел уже, ничего нет.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Как нет? Анальгин должен быть!
ЛЁКА. Кто ж его пьёт?!

(Раздается звонок в прихожей. ЛЁКА идет открывать, проводит в гостиную Катенёва.)

КАТЕНЁВ (хмуро). Доброе утро…
ЛЁКА. Доброе утро, Григорий Калиныч. Я вчера…
КАТЕНЁВ (перебивает). Ладно, что было – то прошло.
ЛЁКА. Маман, за встречу не мешало бы?..
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вечером люди придут – тогда.
ЛЁКА (с ужасом). Вечером?! (С улыбкой). А мы не люди?!
КАТЕНЁВ. Я не буду.
ЛЁКА (не обращая внимания на его слова). Маман, закон нарушаешь!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (нехотя протягивая сыну деньги). Только одну! Лёгкого!
ЛЁКА. Я сейчас! Я мигом! (Убегает.)
КАТЕНЁВ. Балуешь ты его. Вот он и пьёт. На нём бы пахать.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вам волю дай – всех запряжёте! Лёка – человек из породы людей интеллектуального труда!
КАТЕНЁВ. Ну, давай спаивай! (Начинает складывать свои вещи в солдатский мешок.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вы куда это собрались?
КАТЕНЁВ. По радио передавали, набирают охрану для чугунки. Забыл где. Ничего, в губкоме скажут.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Господи! Час от часу не легче!
КАТЕНЁВ (завязав горловину мешка). Ну, я готов!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Олег придет, он вам объяснит… А я устала… Вот как устала! (Проводит ребром ладони по горлу.)
КАТЕНЁВ. А я – нет! Мне упущенное наверстать страсть как охота! (Доверительно). Как ты думаешь: возьмут меня там?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (ехидно). А что ж не взять, конечно, возьмут. Да и мы с Олегом попросим: я – Олега, а он – начальство тамошнее.
КАТЕНЁВ. Попроси!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Придется, видно. Чего не сделаешь для близкого родственника! Только, Григорий Калиныч, это и есть – пользоваться блатом!
КАТЕНЁВ. Ничего, иногда можно в особых случаях.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Он и предназначен для особых случаев. Я вас только об одном попрошу, Григорий Калиныч. Сегодня никуда не уезжайте. Сегодня мы гостей пригласили – ради вас. Потом мы вас сами куда-нибудь пристроим. Хорошо?
КАТЕНЁВ. Эх!.. Мне день каждый терять – нож острый! Ладно, сегодня не пойду.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вот и отлично! Я сейчас в магазины схожу, а вы дома побудьте, радио послушайте, книжки почитайте.
КАТЕНЁВ. Я по-новому не шустро читаю…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А куда торопиться? (Достает с полки книгу.) Вот «Чапаев» Фурманова. Словно для вас берегли, в макулатуру не сдали… Если по телефону позвонят, снимите трубку и спросите, что нужно передать. Ничего крутить и вертеть не нужно. Ну, я пошла. (Уходит.)

(КАТЕНЁВ подходит к телефону и робко снимает трубку. Услышав сплошной гудок, кладет трубку на место. Затем он включает радио и с интересом слушает новости. Раздается звонок в прихожей, затем второй, третий… Наконец КАТЕНЁВ обращает внимание на звонки и, выключив радио, спешит открыть дверь. В гостиную вскоре входят КАТЕНЁВ и ПАВЕЛ ГЛУХОВ с бутылкой коньяка и коробкой торта в руках.)

ПАВЕЛ. А Олег с Ольгой где?
КАТЕНЁВ. Пока их нет, но хозяйка скоро вернется. Да ты проходи!
ПАВЕЛ (ставит коньяк и торт на стол.) Жалко, думал застать. Давно не был! Родню забываем, а это грех. (Осматривает комнату.) Обои новые, вазон…
КАТЕНЁВ. Что?
ПАВЕЛ. Ваза новая в серванте. У Ольги страсть к вазам. Коллекцию копит. Нумизмат! (Подходит к тому месту, где висел портрет Катенёва.) А картину сняла…
КАТЕНЁВ. Сняла.
ПАВЕЛ. Дед ее был нарисован. Я ему – внучатый племянник! Дед хороший был, а портрет – не очень. Не Шишкин рисовал!
КАТЕНЁВ. Потому и сняла…
ПАВЕЛ. Ага! Ольга в струю хочет попасть, чтоб все – по моде. Моя тоже, туда же. Только куда нам с Ольгой тягаться: у нас в усадьбе ничего такого нет.
КАТЕНЁВ (с подозрением). Где?
ПАВЕЛ. В усадьбе нашей. А до города далеко, не наездишься. Ты чё побелел?
КАТЕНЁВ. Ничего, так…
ПАВЕЛ. Ты сядь, не молодой уже. (КАТЕНЕВ садится.) Где я тебя видел? Никак не вспомню…
КАТЕНЁВ. В бане…
ПАВЕЛ (хохочет). Точно! Там все похожие! Нет, все-таки, где я тебя видел? (Всматривается в Катенева, тот отворачивается.) Вспомнил! Ты на картину похож! Точно!
КАТЕНЁВ. Может, на памятник?
ПАВЕЛ. Нет, точно! Вот здесь которая висела. Ты ее видел?
КАТЕНЁВ. Нет, я только приехал.
ПАВЕЛ. Жалко! Зря ее Ольга сняла. Посмотрел бы – вылитый ты! Во ведь бывает, да?
КАТЕНЁВ. Что ты всё про меня, да про портрет! Сам-то кто? Хозяевам что передать, когда вернутся?
ПАВЕЛ. Я-то? Глухов, Павел. Брат Ольгин двоюродный. Приехал вот, а их нет. Я – зоотехник, в Фиговке живу. Я в городе налетом бываю.
КАТЕНЁВ. А говорил – усадьба… Значит, трудишься?
ПАВЕЛ. Как проклятый!
КАТЕНЁВ. Это хорошо.
ПАВЕЛ. Чего же хорошего? Для себя и пожить-то некогда.
КАТЕНЁВ. Еще поживёшь. А пока поработать надо. Сам понимаешь, период сейчас такой.
ПАВЕЛ. Понимаю. Только пожить-то все равно хочется! (Смотрит на часы.) Вот, скоро снова бежать. Я ведь на семинар приехал, на собрание. (Вглядывается в Катенева). Нет, ну до чего же ты на картину похож, ей-богу! (Заметив на столе книгу). Это что: читаешь? Хочешь анекдот расскажу? Приходит Петька к Василию Ивановичу и говорит: «Дозволь, Василь Иваныч, в разведку сходить.» А Чапай говорит…
КАТЕНЁВ (перебивает). Ты про кого это анекдот рассказываешь?
ПАВЕЛ. Про кого – про Чапаева!
КАТЕНЁВ. Про начдива?!
ПАВЕЛ. Это новый, ты не слыхал. «Иди, - говорит Чапай,»…
КАТЕНЁВ. А ну, смолкни, зараза!!
ПАВЕЛ. Ты че это? Тово?..
КАТЕНЁВ. Контрреволюцию разводить, командиров порочить?!
ПАВЕЛ. Дурень, я же анекдот хотел рассказать…
КАТЕНЁВ. Анекдот?! Да я тебя в трибунал… (Начинает по привычке шарить ножны на боку.) Нет, и до трибунала не доведу, порешу здесь на месте!
ПАВЕЛ. Но-но, руки!.. Я за эти слова знаешь куда упеку?
КАТЕНЁВ. Молчи, контра! Кого пугаешь! Сядь! Племянничек… (ПАВЕЛ послушно садится на стул. КАТЕНЁВ хватает трубку телефона.) Барышня, ревтрибунал мне!
ПАВЕЛ. Во даёт!
КАТЕНЁВ. Чёрт, не соединяют…
ПАВЕЛ. И не соединят! Нет ревтрибунала, папаша!
КАТЕНЁВ (растерянно). Как – нет? А контру куда?
ПАВЕЛ. Сперва разберись, а уж потом… (Передразнивает Катенёва как тот шарил ножны). Кто – контра? Я что ли? Анекдот хотел рассказать… Теперь не расскажу! (Встает, хочет уйти.)
КАТЕНЁВ. Сиди! С тобой разговор не кончен! Я еще выясню…
ПАВЕЛ. У меня в одиннадцать ноль-ноль собрание! Меня люди ждут!
КАТЕНЁВ. Люди, говоришь, ждут? Собрание? Ну, что ж, ладно. Пошли на собрание!
ПАВЕЛ. И вы?!
КАТЕНЁВ. Пускай нас там собрание и рассудит. Прав ли я или еще того… сплю. Пошли!
ПАВЕЛ. Ну, знаете ли…

(Однако ПАВЕЛ подчиняется, и они оба уходят. Затемнение.)

Картина вторая

(День близится к вечеру. В гостиной Леденцовых двое: КАТЕНЁВ и ЛИКА. ЛИКА ест яблоко и просматривает журнал, КАТЕНЁВ сидит в кресле и о чем-то напряженно думает.)

КАТЕНЁВ (растерянно). Лик, растолкуй мне за ради Христа… Что творится?
ЛИКА. Ничего.
КАТЕНЁВ. Как – ничего? Я же чувствую: не так что-то… Твои, вот…
ЛИКА. Предки? Не обращайте внимания: рядовые обыватели.
КАТЕНЁВ. И другие… Я давеча одну контру порешил… (ЛИКА давится яблоком при этих словах.) …порешил было… Потом думаю: дай свожу на суд к людям.
ЛИКА. Ну?
КАТЕНЁВ. Свёл. Меня ж и обсмеяли.
ЛИКА. Представляю! А в чем он провинился, контрик тот ваш? И кто он?
КАТЕНЁВ. Павел Глухов.
ЛИКА. Дядя Паша?!
КАТЕНЁВ. Да. Про начдива Василия Ивановича Чапаева анекдот стал рассказывать.
ЛИКА. И вы за это?.. Дядю Пашу?!
КАТЕНЁВ. Любого. Это ж агитация против! Тень на командира! Чтоб авторитет долой! Как за ним бойцы пойдут, коли над ним смеются из-под угла каждого? А?
ЛИКА. Дедушка, какие бойцы!.. Куда пойдут!.. Погиб ведь Чапаев, погиб!
КАТЕНЁВ. Знаю. Помню, не беспамятный. А когда так, тем более, какой смех может быть? Ради чего человек мученическую смерть принял? Ради вашей светлой жизни! И после того – смеяться? А совесть? А справедливость? Душа ваша – где?
ЛИКА (шутливо декламирует). «Душа не может век трудиться, душа должна и отдохнуть»! Не принимайте близко к сердцу!
КАТЕНЁВ. Как же не принимать? Ведь я в ответе за всех вас!
ЛИКА. Нас много, за всех не ответишь.
КАТЕНЁВ. Сознательность иметь – и за большее ответишь. В школе-то как у вас: тоже все больше для себя стараются?
ЛИКА. Нет, больше для родителей и учителей пашут.
КАТЕНЁВ. Это хорошо, что про них не забываете. Комсомольцев-то много в классе?
ЛИКА. Кого?
КАТЕНЁВ. Комсомольцев?
ЛИКА. Ни одного… Отменили комсомол, дедушка!
КАТЕНЁВ. Дожили… Хоть бы убили меня тогда… Пойду погуляю. Радуете вы меня – во как!
ЛИКА. Гости скоро придут.
КАТЕНЁВ. Помню. (Уходит.)
ЛИКА (глядя ему вслед). Чудак, старик… (Откусывает яблоко и погружается в чтение журнала. Затемнение.)

Картина третья

(Вечер. В гостиной Леденцовых накрыт праздничный стол. Пришли гости: ПАВЕЛ ГЛУХОВ и супруги Сукинзон – ИЛЬЯ ИЛЬИЧ и ИНГА ГАВРИЛОВНА. Тут же находятся и хозяева дома: ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА, ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ, ЛЁКА и ЛИКА. Нет только Михаила Глухова и самого виновника торжества Григория Калиныча.)

ПАВЕЛ. Вот, друзья мои, самому не верится: сижу здоровый, невредимый, живой… А запросто мог сегодня два раза помереть!
ИНГА ГАВРИЛОВНА. Вы, Павлик, скажете!
ПАВЕЛ. Нет, правда! Первый раз чуть жизни не лишился – это когда старик на меня с саблей полез. За анекдот! Второй раз чуть не помер – это уже со смеху. Уж не знаю кто кого на совещание отвел: то ли я его, то ли он меня. Только он там митинговать полез.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Боже мой, какой стыд!
ПАВЕЛ. Я ж не знал, что родня… Пусть, думаю, позорится. Залез без спроса на трибуну и давай поливать! Меня!! И что я контра скрытая, и что расстрелять меня надо не отходя от кассы, и что «как же это бойцы за Чапаевым в бой пойдут, когда его позорят из-под угла каждого»!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ой, ну надо же!.. Они хоть поняли, что он не в себе?
ПАВЕЛ. Сначала – не знаю. Зато когда он золото жертвовать призвал, тут уж началось!
ИНГА ГАВРИЛОВНА. Ой, господа, как мне не терпится на вашего уникума посмотреть! Где же он?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Да, задерживается что-то. Лик, сходи за ним, а?
ЛИКА. Он помнит.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Что было сто лет тому назад – помнит! А что у нас сегодня вечером – наверняка забыл.
ЛЁКА. Не обижайте деда! Он еще «тот товарищ»!

(Раздается звонок в прихожей. ЛИКА идет открывать дверь. Появляется МИХАИЛ ГЛУХОВ.)

ПАВЕЛ. О, братан пришел!
МИХАИЛ. Здравствуйте!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Миша, как ты давно к нам не приходил!
МИХАИЛ. Дела!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Всех дел не переделаешь. И для себя пожить нужно.
МИХАИЛ. Мне не до пустяков. Где старик? Я познакомиться заскочил.
ИНГА ГАВРИЛОВНА. Они гуляют!
МИХАИЛ. А-а… (Ольге Николаевне). Позвонить можно?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Конечно. (Шепотом) Жена… не вернулась?
МИХАИЛ. Нет. (По телефону) Алло, Стукачев? Стукачёва мне нужно!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Женщинам внимание нужно, а ты всё завод, да завод… Вот она и обиделась.
МИХАИЛ. И я обиделся. Говорит, что я не человек, а чурбан. (Гордо). Я завод из пропасти вытаскиваю! (Снова по телефону) Алло, Стукачёв? Я же сказал: Сту-ка-чё-ва!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Завод – дело хорошее. Но – семья…
МИХАИЛ (с обидой). Я пью? Я курю? Я изменяю? Чего ей еще нужно? У меня – завод!.. (Снова по телефону) Стукачёв? Ты с Кузнецком связался? Не-ет?! А ты понимаешь, что если… Ах, понимаешь. Так вот: если Кузнецк нам заготовки не поставит, то я тебя самого на заготовки пущу. Понял? А теперь давай связывайся с Кузнецком, а потом мне доложишь.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. За столом – и с телефоном?!
МИХАИЛ. Я пока тут, в соседней комнате посижу.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Да уж скоро за стол.
МИХАИЛ. Я – пять минут. Без заготовок нам - ! зарез! Жизни нет!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А с заготовками есть? Анна, когда ушла?
МИХАИЛ. В первом квартале. У нас тогда запарка была, я дома не ночевал. Потом она не стала… (Уходит в соседнюю комнату).
ПАВЕЛ (восхищенно). Сгорит человек на работе – и памятник ему не поставят!
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Да, таких пока мало. Ваш Михаил – человек будущего!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вы скажете, Илья Ильич! Прошу к столу! Семеро одного не ждут!
ПАВЕЛ. Этот один семерых стоит!

(Все садятся за стол.. Мужчины стараются быть галантными с дамами, только ЛЁКА заботится о себе. Привычно ловко открыв бутылку с вином, ЛЁКА наливает его себе в огромный фужер. Затем открывает бутылку кока-колы и наливает ее в маленькую рюмку.)

ЛЁКА (Павлу). Запивать – лучше всякой закуски!
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Дамы и господа! Друзья! Разрешите мне… почитать вам Пушкина! Я – немного. «Поднимем бокалы! Содвинем их разом!» Пожалуй, хватит!
ПАВЕЛ. За встречу!

(Внезапно появляются КАТЕНЁВ и ПЕТР ИВАНОВИЧ СОШКИН – старик, плохо одетый, но очень подвижный.)

КАТЕНЁВ (радостно). Нашёл! Друга старого нашёл!
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Здравствуйте, Григорий Калиныч! Рад буду познакомиться…
КАТЕНЁВ (словно не слыша). А? Вот ведь дела! Петьку нашёл! Петра Иваныча!
СОШКИН. Здравствуйте всем!
КАТЕНЁВ (Сошкину). Садись, друг, садись!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (очень недовольна приходом Сошкина, но старается сдерживаться). Садитесь, дедушка… (Катенёву). Мы вам, Григорий Калиныч, почетное место отвели, вы там садитесь.
КАТЕНЁВ. Ты его, его, Петра Иваныча на почетное место сажай! Пока я в госпиталях отсыпался, он в войну на фронтах кровь проливал!
СОШКИН. Чё про то вспоминать – забыто!

(КАТЕНЁВ и СОШКИН садятся рядом.)

ИНГА ГАВРИЛОВНА (шепотом у Ольги Николаевны). Это что за старик?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Бутылки пустые собирает. Пьянчужка.
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ (услышав ее слова). А, коллега! Коммерсант! (Сошкину). За ваше здоровье, господин коммерсант!
КАТЕНЁВ. Ты моего друга всякими словами не порочь!
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Я – в шутку! Григорий Калиныч, за вас! Рад был познакомиться!

(Все торопливо выпивают и примаются за закуску).

КАТЕНЁВ (все еще переживая впечатления от встречи с другом). Сижу я на лавочке в саду – благодать!.. Вдруг чую, сзади кто-то в кустах, в траве шебуршится. Обернулся – дедок какой-то. (Сошкину). Потерял, ай, что?
СОШКИН (смущенно). Так… Искал кой-чё…
КАТЕНЁВ (продолжает рассказывать). Пригляделся – похож. А на кого, ну, никак не вспомню!
СОШКИН. А я тебя сразу признал!
КАТЕНЁВ. Как он возопит: «Григорий Калиныч!!»… Да на шею мне! (Вытирает слёзы, борется с волнением.) А сам, дурак, плачет, словно маленький!
СОШКИН. Сам-то что замигал, когда признал?
КАТЕНЁВ. Тут замигаешь…
ЛЁКА (наливая вино). За вас, могикане! (Ловит сердитый взгляд Катенёва). Это не обидное. Скорее, почетное.

(Все снова выпивают, закусывают.)

ИНГА ГАВРИЛОВНА (разглядев на столе вазочку с грибами). Ой, беляки!!.
КАТЕНЁВ (вскакивая). Где?! (Поняв свою оплошку, садится на стул.) Тьфу! Опять бес попутал!
ПАВЕЛ. Ничего, Григорий Калиныч, не расстраивайтесь! Пройдёт!
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Вы, Григорий Калиныч, если не прошляпите, то большую славу себе заработать сможете.
КАТЕНЁВ. А мне ее не надо.
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Вам не надо, им надо. (Кивает на Лёку и Лику).
КАТЕНЁВ. И им она не нужна. Ведь так, ребятки?
ЛИКА. Конечно!
КАТЕНЁВ (Илье Ильичу). А вам слава нужна что ли?
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Еще бы! Тогда передо мной все двери будут открыты. Даже те, что для многих других закрыты…
КАТЕНЁВ (становится более бдительным к собеседнику). Вот моя внучка говорит, что сейчас все умные люди живут по блату. А вы блат признаете?
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ (не чуя подвоха). А разве я похож на дурака?
КАТЕНЁВ (еле сдерживаясь). Та-ак… А скажи, мил-друг, вот мне врачи какой-то инфракармазин прописали, а его нигде нет, мог бы ты его достать? Говорят, его только по очереди дают, чуть ли не умирающим?
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ (не понимая знаков, которые ему делает Ольга Николаевна). Мог бы. У меня один знакомый депутат областной думы есть, он все достанет.
КАТЕНЁВ (уже не сдерживаясь). Так вы что: у помирающего хапнете… и мне… на медном подносе, по дружбе, нате-мол! – преподнесёте?! И думаете, что я это лекарство глотать стану, когда без него, может, кто-то уже богу душу отдал?!
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Я что?.. Я… Сами спросили, а – всегда пожалуйста!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Григорий Калиныч! У нас праздник!

(КАТЕНЁВ с трудом успокаивается.)

ИНГА ГАВРИЛОВНА (пытаясь разрядить гнетущую атмосферу). Лика, Музычку!

(ЛИКА включает магнитофон. ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ приглашает на танец ИНГУ ГАВРИЛОВНУ.)

ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Олег, у тебя есть сигареты с фильтром?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. В другом пиджаке, в той комнате. Ты кури, а я воздержусь.

(ИЛЬЯ ИЛЬИЧ уходит в соседнюю комнату.)

СОШКИН. Ну, Лик, и песни в твоей драндуделке! Ни одной путной. А какие у нас в колонии, в которую ты, Григорий Калиныч, меня определил, Ванька Слепцов песни певал – не забыть!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Так вы еще и в колонии сидели?
ГРИГОРИЙ КАЛИНЫЧ. Беспризорником он был. Мог бы пропасть, да мы, чекисты, не дали. Человеком Петрушку сделали!
СОШКИН (уже не совсем трезвый, запевает). «Там вдали за рекой зажигались огни, в небе чистом заря догорала…»

(Песню подхватывают КАТЕНЁВ, ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ и ИНГА ГАВРИЛОВНА. Пропев два – три куплета, смолкают.)

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. И я ее когда-то знала… Да, вот, забыла!

(В гостиную с ехидной улыбочкой на лице входит ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. В руках у него Ликино письмо, которое он вынул из кармана пиджака вместе с сигаретами.)

ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. А наш Олег Николаевич, оказывается, большой проказник!.. Кто это тебе пишет? Нет, молчи! Твоё слово будет последним. Огласим факты, а потом суд решит, что с тобой делать. (Ёрничая, начинает читать письмо). «Здравствуй! Как ты живёшь? Я живу хорошо. Решила написать тебе, ты сам знаешь почему». (Обращается к Олегу Николаевичу) Ты действительно знаешь, почему она решила тебе написать? Или не знаешь? Скажи, не стесняйся!
ЛИКА. Отдайте письмо!
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Я понимаю: дочь защищает отца. (Шепчет Лике шутливо) Не бойся, ему ничего не будет! А мы повеселимся. Это наверняка писала какая-нибудь девчонка. (Продолжает читать письмо). «Я ждала тебя, но ты не пришел. Чем и кем ты был так занят?» (Комментирует) Действительно: кем и чем? Разве у тебя есть семья, дети, всякие там заботы? Не смог придти! Ай-ай-ай! Нехорошо!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Я…
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ (перебивает). Твоё слово – последнее! Не мешай! Тут чуть-чуть осталось. (Читает письмо). «Неужели между нами всё кончено? Ответь прямо, я постараюсь всё понять. Жду ответа. Ц. Твоя Л.»
ЛИКА (плача). Подлец! Отдайте письмо!
КАТЕНЁВ. Отдай письмо, сволочь!
ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. Ну-ну… За такие слова…
СОШКИН (спьянев). Григорий Калиныч!.. Не связывайся!.. У них сила!
ИНГА ГАВРИЛОВНА. Пригласили порядочных людей и измываются! Откопали уникума!
СОШКИН. Не откопали, а разбудили. А вас надо усыпить и закопать!
ИНГА ГАВРИЛОВНА. Пьяница! Бомж!
КАТЕНЁВ. Ты его «пьяницей»?! Порублю гадов!

(КАТЕНЁВ хочет сорвать саблю со стены, но не может, так как ему мешают это сделать ПАВЕЛ, ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ и ИЛЬЯ ИЛЬИЧ. ИНГА ГАВРИЛОВНА дико визжит, зажав голову руками. Затем она, опомнившись, пытается выбежать из гостиной, но ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА ее удерживает.) ЛЁКА сидит за столом и равнодушно смотрит на происходящее. ЛИКА стоит в углу с письмом в руках и тихо плачет. СОШКИН стоит рядом с Катенёвым и пытается что-то ему сказать, но мысли его путаются.)

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (обнимая за плечи Ингу Гавриловну). Инга!.. Дорогая!.. Успокойтесь!.. Мы милицию вызовем, мы его свяжем, только успокойтесь!.. Боже мой, да что же это за горе на мою голову свалилось!..
ИНГА ГАВРИЛОВНА (добравшись до дверей). Милицию вызовете? Я ее сама вызову! Она у меня быстрей приедет! Он у меня попляшет, голубчик! (Дико визжит и скрывается за дверью, так как КАТЕНЁВ, раскидав мужчин, добрался до сабли.)
КАТЕНЁВ. Порублю буржуев!.. Всех изничтожу, пока сердце во мне не остыло!
ЛИКА. Дедушка! Не надо! Не стоят они вас!

(ЛИКА бросается к Катенёву и обнимает его. В этот момент из соседней комнаты выходит МИХАИЛ. Он весь вспотел, взлохматился, пока разговаривал по телефону. Шатается от усталости, но счастлив безмерно.)

МИХАИЛ. Господи! Счастье-то какое! Дал Кузнецк заготовки, в полном объёме дал! Ура, господа!!

(Затемнение.)

Картина четвёртая

(Ночь. В гостиной собрался «семейный совет»: ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ, ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА, ПАВЕЛ и МИХАИЛ.)

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (подойдя на цыпочках к соседней комнате и заглянув в неё). Дети спят…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (резко). Что будем делать?
МИХАИЛ (неуверенно). Старика увезли…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Как увезли, так и обратно привезут. Что будем делать?
ПАВЕЛ. Я вам тогда не завидую!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А почему – нам? Он и твой родственник!
ПАВЕЛ. Седьмая вода на киселе! И что он у нас в АО «Светлый путь» делать станет?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Сельское хозяйство возрождать. Без него у вас не очень-то получается!
ПАВЕЛ. Нет уж, уволь! У меня последние люди разбегутся!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (трогая рукой саблю). Если успеют… Здорово он нас попёр!..
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Я этот тесак утром Пичиенке отнесу. (Мужу). А ты ещё говорил: «Директор музея нам не понадобится!» Вот, понадобился!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Сабля – что! Со стариком как?
МИХАИЛ. Старик, вроде, хороший…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Понравился? Бери! У тебя все равно: ни жены, ни семьи. Бери!
МИХАИЛ (грустно). Жены нет, это верно… (С надеждой). А вдруг вернётся?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не вернётся! Продукцию завод каждый месяц выпускает, и каждый месяц у вас аврал. (Ехидно). Ты у нас самый добрый, самый отзывчивый: бери!
ПАВЕЛ. А что, братан? Бери! И тебе веселее будет.
МИХАИЛ. Он у меня с голоду помрёт. Я на работе и завтракаю, и обедаю, и ужинаю. Нет, не могу!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Значит, снова к нам… За что?!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Оленька, успокойся!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Когда он меня доконает, тогда успокоюсь. Только – навсегда!
ПАВЕЛ (его вдруг осенило). А что если его послать куда-нибудь подальше?!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (перестав плакать и быстро поняв мысль Павла). Правильно! (Мужу). К твоей матери!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ты что! У меня на работе и так пересуды были: родную мать – в инвалидный… Теперь – его… Ты что! Нет!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А ее заберем! Я лучше ее терпеть буду, чем его.
ПАВЕЛ. А ее и терпеть нечего. Безобидная старуха была.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Безобидная?! Все нервы вымотала!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Чем?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Сидит, бывало, в кресле: час сидит, другой… Потом встанет и через всю комнату шлеп-шлёп-шлёп… Дойдёт до другого кресла и сядет… И снова сидит… Все нервы вымотала!
МИХАИЛ. Вам, женщинам, не угодишь. Кресла-то все одинаковые, зачем их менять?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вот! Меняла!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Нет, я категорически против! И мать к нам не вернётся.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Это еще почему?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Сама не захочет.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А мы ее и спрашивать не станем. Посадим в такси – и на вокзал!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Нет… Вдруг не перенесёт… Ей там так хорошо!
ПАВЕЛ. Значит, и старику там понравится.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Это ты не скажи!
ПАВЕЛ. Может, ещё кого из своих там повстречает. Ольга права!
МИХАИЛ. Пора выносить решение. Да и поздно уже, мне скоро на планёрку идти.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ну, что ж, давайте решать. (Павлу). Значит, отказываешься его забрать?
ПАВЕЛ. И в мыслях не было! Я что – дурак?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (Михаилу). Ну, а ты?
МИХАИЛ. Я бы взял… Да его жалко. Глядишь, еще бы пожил старик.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (трагически). Ну, что ж, видно – судьба! Будем определять в дом престарелых! (С ужасом.) Вот предстоят денёчки!...

(Затемнение.)

Картина пятая

(Утро. В кресле печально сидит ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. ЛЁКА ходит по гостиной и с гневом выговаривает матери.)

ЛЁКА. Нет, маман, ты уж извини, а со стариком вы подло поступили. Сдать его в милицию – это ж подумать только!..
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (оправдывается). Это не мы… Это Сукинзоны…
ЛЁКА. И меня чуть было не увели, когда я вздумал за него заступиться!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Меньше бы пил… Тогда и милиция к тебе не цеплялась бы. Ты на ногах еле стоял, когда милиционеры пришли!
ЛЁКА. Это не вино, это меня ваша подлость так подкосила.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (после паузы). Какая кошмарная сцена!.. Она до сих пор стоит в моих глазах… Лика так плакала!
ЛЁКА. Заплачешь… когда идеалы рушатся. (Раздается телефонный звонок. Лёка снимает трубку.) Да… Понятно… Я попробую… Конечно, я виноват, кто же ещё… Попрошу… Хорошо, умолю… До скорой встречи… (Кладет трубку).
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А это – кто?
ЛЁКА. Маман Веника.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Она? Она нам никогда не звонила!
ЛЁКА. Значит, приспичило… Ты только не волнуйся… Тут такое дело…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не молчи! Добивай!
ЛЁКА. Ну, вот! Сразу  - «добивай»! Ничего страшного не случилось… наверное…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. С кем? С твоим Веником или с тобой?
ЛЁКА. Его маман звонила, значит, с ним…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Уже легче… И что же?
ЛЁКА. Она просит… Дело в том, что Веника вызвали в милицию. И задержали там. И, кажется, завели на него какое-то дело. Его маман не знает еще какое дело, но боится все равно ужасно. И она просит, чтобы наш отец… вмешался бы в это дело и попробовал его прикрыть.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Он кто: господь бог?
ЛЁКА. Его многие знают… И он многих знает…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Если бы отец так сделал, а Григорий Калиныч об этом узнал, то вы с Ликой остались бы сиротами.
ЛЁКА. Но деда нет!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Будет, куда он денется… Снова свалится нам на головы и будет держать нас в постоянном страхе. Впрочем, саблей ему уже не махать. Я ее с утра пораньше в городской музей отнесла. От греха подальше.
ЛЁКА. Если Венику дело пришьют – и мне плохо придется.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ты замешан?! Что вы натворили, говори немедленно!
ЛЁКА. Может быть, ничего. А, может быть, и натворили. Мы не помним.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вы что: оба ненормальные?
ЛЁКА. Под «этим делом» всякое бывает. Стащили мы, кажется, что-то. А что, где, откуда, куда дели – не помним!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Боже мой!.. Кража!.. За какие-то сутки: у дочери – любовь, у сына – кража, у деда – покушение на убийство, и всё в одном доме, в одной семье!.. (Кричит). Вспомни немедленно, что вы стащили?!
ЛЁКА (тоже кричит). Не помню!! Я на стрёме лежал!!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Лежал?..
ЛЁКА (поправляется). Стоял. Было что-то. Стащили. Тяжелое очень. Веник тащил – у него и сейчас спина болит.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вот и всё… Я чуйствовала, что вы чего-нибудь натворите, ждала, и вот – пожалуйста!..
ЛЁКА. Что ты «чуйствовала»?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не смейся над материнским горем! В такую минуту… такая минута… а ты… (Заметив, что Лёка начинает куда-то собираться.) Ты куда?!
ЛЁКА. Пойду сдаваться. А ты топай в булочную.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Зачем?!
ЛЁКА. Купи мне сухарей… с маком. Без мака я не люблю.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Лёкочка, постой! Куда же ты?!
ЛЁКА. Пойду к Венику. Ему без меня, наверное, скучно. Признаюсь чистосердечно, скажу как дело было. Мы без злого умысла, там поймут… И, потом, мы, кажется, ничего серьёзного не натворили.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (умоляюще). Посиди хоть перед дорогой…
ЛЁКА (грустно). Что ж сидеть? Я и так всю дорогу сидеть буду!

(ЛЁКА все же присаживается на стул. ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА достает из шкафа ладанку и смущенно протягивает ее сыну.)

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вот… Я и сама не верю, а так – на всякий случай… Возьми, ценная вещь. Хранит от горя и недугов. (Ловит насмешливый взгляд сына.) Я за нее двадцатку баксов отдала! За такие деньги халтуру не подсунут!
ЛЁКА (берет в руки ладанку, рассматривает ее.) Говоришь, двадцатку баксов отдала?  Ну, спасибо. (Хочет положить ладанку в карман, но передумывает.) Знаешь что? Она тебе нужнее. Возьми. (Пауза.) А ты мне сотенку рублей подкинь. Согласна?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Нет! Бери, бери ладанку!
ЛЁКА. Ну, хорошо: пол-сотни дай. Согласна?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Возьми ладанку. А без денег я тебя не оставлю.
ЛЁКА. Я так и знал! Ты у меня – что надо!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (грустно). Куда там!..
ЛЁКА. Нет, точно! На конкурсе мамаш ты была бы первой!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Дай я тебя поцелую!
ЛЁКА (сдерживая порыв нежности матери). Разойдемся по-английски без прощания. (Окидывает взглядом комнату, словно прощаясь с ней). Ну, я пошёл… (Быстро уходит.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (оставшись одна). Лёкочка… Сыночек мой!.. (Медленно подходит к телефону, снимает трубку, набирает номер). Алло… Олега Николаевича, пожалуйста… Ушёл? Жаль… Что передать? (После паузы). Скажите ему, чтобы скорее шёл домой. Кажется, я хочу умереть… (Кладет трубку на место).

(Затемнение.)

Картина шестая

(Полдень. ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА завязывает узелок с продуктами – готовит Лёке передачу. Раздаётся звонок в прихожей. ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА вздрагивает, хватается рукой за сердце, затем идёт открывать дверь. Вскоре она возвращается в гостиную, но уже с не одна, а с капитаном АВДЕЕНКО.)

АВДЕЕНКО. Ещё раз – здравствуйте… (Возмущённо). Послушайте, в чём дело?! Нельзя же так! Снова ваш старик у нас. Вы же мне расписку дали, что будете о нём заботиться. А вы?! Деда – в милицию, милиция его – в лечебницу, те – снова к нам… А нам его теперь куда? Ведь он – умный, здоровый человек! Понимаете? Вполне нормальный, здоровый человек, только перенёсший серьёзное, уникальное заболевание. Его беречь надо!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А нас кто беречь будет?! Вчера он всё наше руководство саблей посечь собирался, еле связали, а завтра что учинит?!
АВДЕЕНКО. Нервы, возраст… Это учесть требуется. И потом…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (перебивает). Мы готовы помогать!.. Деньгами. Но жить с ним – избави бог. (Находит отговорку). Сейчас никто со стариками вместе не живёт.
АВДЕЕНКО. Может, найдёте с ним общий язык?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. С ним? Никогда! Он на мировой революции помешался, на контре какой-то. Какая может быть контра в наши дни? Откуда взяться-то ей? Он сам, скорее, контра!
АВДЕЕНКО. Это не моего ума дело. Мне что надо? Старика пристроить. А вы его обижаете.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Опять двадцать пять!.. Да кто его обижал?! Во всё новое одели – отказался, старьё своё надел. На все вопросы честно ответили – взбесился. Пошутили немного за столом – за саблю схватился, рубить людей вздумал! Что ж нам и милицию нельзя вызвать – пусть рубит?
АВДЕЕНКО. Значит, не принимаете его… А ещё интеллигентные люди!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (после некоторого раздумья). Мы его примем… Только пусть он от своих идей откажется (Покрутила пальцем у виска.) А то ведь жить невозможно, за каждым словом следишь, по простоте своей от души и словечка единого боишься вымолвить! (Шёпотом, по секрету). Я его шашку сегодня в музей отнесла. Там обрадовались!..
АВДЕЕНКО. Он-то обрадуется?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. И я того боюсь… Можно будет, если он разбушуется, мы к вам позвоним? В милицию к чужим людям, вы правы, как-то неудобно…
АВДЕЕНКО (протягивая визитную карточку). Вот моя визитка.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Спасибо! Вы его когда привёзете?
АВДЕЕНКО. А я его уже привёз! Внизу, на лавочке дожидается.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (отчаянно махнув рукой). А! Ведите! (АВДЕЕНКО уходит. ) Бедному ребёнку поесть отнести некогда!

(ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА относит узелок на кухню, возвращается в гостиную. Раздается звонок в прихожей. ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА впускает АВДЕЕНКО и КАТЕНЁВА в квартиру, проводит их в гостиную.)

АВДЕЕНКО. Вот и мы! Случилось недоразумение – недоразумение развеялось! Теперь всё в порядке. Так, Григорий Калиныч? (В ответ – молчание.) А вы, Ольга Николаевна, как считаете?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Конечно, всё в порядке! Мы дедушке очень рады! А о вчерашнем все всё давно позабыли!
АВДЕЕНКО. Вот и отлично. (Быстро подсовывает Ольге Николаевне бумагу и авторучку.) Распишитесь вот здесь. (ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА подписывает бумагу, АВДЕЕНКО прячет документ в папку.) Вот и хорошо. (Всем).Всех со свиданьицем и всем до свиданьица!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. До свидания, товарищ капитан!

(АВДЕЕНКО уходит, ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА, проводив участкового, возвращается в гостиную и замечает, что взор Катенёва устремлён на то место, где раньше висела сабля.) 

Рапиру вашу я в музей отнесла. Теперь её место там. И почётно, и безопасно.
КАТЕНЁВ (задыхаясь от гнева). Да как ты посмела… Моё именное оружие… От самого товарища Дзержинского… Да я тебя за это… (Шарит рукой по боку, пытаясь найти ножны.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не пугайте, не пугайте! Потому и отнесла, чтобы попусту не хватались. Тут хрусталь, полировка, а вы с чепухой какой-то носитесь. Ну, вы сами посудите, что дороже: ваша ржавая шашка…
КАТЕНЁВ (с гневом и болью). Сабля! Наточенная!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Не спорю, не спорю… Тем более: ваша сабля… наточенная или этот гарнитур? А? Вот то-то! А в музее ей будет хорошо. Народу нужны исторические экспонаты.
КАТЕНЁВ. О народе вспомнила… А обо мне ты подумала? Я ж без сабли моей как без рук. Ты это понимаешь?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ради блага общественного нужно уметь поступаться благом своим. Отдал на благо – и радуйся!
КАТЕНЁВ. За меня ты порадуешься. Вон зубы-то как скалишь!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Эх, деда, деда! Был ты мужиком, мужиком и остался. Мы, как-никак, интеллигенты.
КАТЕНЁВ. Это – вы?! Интеллигенты?!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. (гордо). Мы.
КАТЕНЁВ. Я интеллигентов видел, и ты из меня дурачка не делай. Знаю, какие интеллигенты бывают!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (искренне удивляясь).А кто же мы, по-вашему?
КАТЕНЁВ. Нету вам имени! Не знаю пока! Ишь ты… Интеллигенты…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Хорошо, я согласна: не потомственные мы интеллигенты. Родители наши землю пахали, хлеб сеяли. Что ж, по-вашему, мы – крестьяне?
КАТЕНЁВ. Ты родителей своих не трогай. Они славные были и крестьянствовали на совесть. Им за то – честь и слава.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Аминь! Ну, а мы?..
КАТЕНЁВ. Смеёшься? Конечно, не крестьяне!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А кто же? Кто?
КАТЕНЁВ. Спроси у лешего. Он знает, я не знаю. (После паузы.) Одно меня мучает, не даёт покоя: таких, как вы, большинство или меньшинство?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Каких это «таких»? Да у меня, если хотите знать, почётных грамот побольше вашего! Мне начальство ответственные дела поручает, потому что доверие ко мне испытывает!
КАТЕНЁВ. Влезла в доверие и рада? Ты же молодёжь разлагаешь мнениями своими!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Это какими мнениями?
КАТЕНЁВ. Да про жизнь. Что жить не для других надо, а для себя, для брюха своего. Что… (Сердито махнув рукой). А, да ты сама прекрасно понимаешь, о чём я говорю!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Что я дома говорю – это моё дело. А когда я за порог переступила – тут я поидейней вас буду, вот так!
КАТЕНЁВ. Это меня и страшит… (После паузы.) Я снова встретил сейчас Петра Ивановича… Он прожил счастливую жизнь, я ему завидую…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Сошкину?! Этому босяку?! Да он даже к пенсии ничего не скопил, однокомнатной квартиры для себя старика не смог выбить, а вы говорите… Господи!.. (Мгновенно придумывает). Недаром от него жена ушла. (Еще придумывает). И дети.
КАТЕНЁВ. Его жена умерла…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Значит, с голода!
КАТЕНЁВ. Да, в блокаду.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (уже помягче). А дети?
КАТЕНЁВ (с трудом выговаривая). Трое сыновей… вместе с матерью…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Есть кому завидовать…
КАТЕНЁВ. Он жил! Его жизнь била, ломала, в бараний рог гнула – а он жил!.. А я почти всю свою жизнь проспал… Хорошо, могу молодость добрым словом вспомнить: она у меня яркой была!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Уж не знаю каким ваш дружок был раньше, зато сейчас всем известно – бомж!
КАТЕНЁВ. Слушай, Ольга… Ты меня не выводи… Я за друга этого – жизни не пожалею. (После паузы). Он ко мне нынче придёт – ты его не трогай. Хоть у меня сабли и нет, а вступиться сумею. Кстати, принеси-ка саблю обратно. А то, если сам пойду, как бы скандала не вышло.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (с бессильной злобой). Эх!.. Вас бы там вместе с саблей вашей оставить!..
КАТЕНЁВ. Жив я ещё, меня не спрячешь. Ступай!

(Затемнение.)

Картина седьмая

(Полдень. В городском саду на лавочке сидят ЛЁКА и МУРКА. На этой же лавочке, свернувшись калачиком, спит пьяненький ВЕНИК.)

ЛЁКА. Глупо все-таки устроен человек!.. Вот мне бы сейчас радоваться надо, что всё отлично уладилось и суд нам с Веником не грозит… А я все равно печалюсь о чем-то, тоскую… Отчего так?
МУРКА. Ты умный, а себя не нашёл, вот и тычешься, словно слепой котёнок, место своё ищешь.
ЛЁКА. А ты нашла?
МУРКА. Мне журавля в небе не надо, мне бы синицу в руки…
ЛЁКА. Слыхал я про эту «синицу»… А больше тебе ничего в этой жизни не нужно? Неужели одним этим довольствоваться будешь? Бедна тогда ты, мать, бедна! Духовно бедна, понимаешь?
МУРКА. Эх, Алёша… Надо мной смеетесь, а меня не знаете… Я, может быть, в душе такой человек… такой человек… (Вытирает слёзы.) Вы же с Венькой надо мной еще больше смеяться станете, если я вам свою душу открою.
ЛЁКА (после паузы). Прости… Я сам понимаю, что оскотинился. А как это произошло, когда – чёрт его знает…
МУРКА. Нет, ты хороший! Ты… я вижу, не спорь! Ты – хороший! Думаешь, я с тобой – что? – так просто? Я же тебя люблю, глупый ты мой! Оттого и про маленького сказала.
ЛЁКА. Докатился.. Даже в твоих глазах глупым стал…
МУРКА. Ты умный! Ты очень-очень умный! (После паузы). Но иногда… (Снова пауза). Ты хочешь получить от жизни больше, чем имеешь на это права. И злишься, не получая тебе не положенного. Разве это не глупо?
ЛЁКА. А кто меру свою знает? Может быть, ты? Или он? (Показывает на Веника). Мелкий человек и живёт мелко. А жизнь – одна. (После паузы). Чего не хватило мне, чтобы стать кем-то стоящим в этой жизни? Может быть, самой малости? Той, что брезжила мне в разных книгах, фильмах, которая манила, звала к чему-то дельному и важному? И чего не было видно не в семье нашей, ни в школе, ни в серых житейских буднях? Знаешь ли ты, что за малость эта?
МУРКА. Кажется, знаю…
ЛЁКА. Да? Интересно!
МУРКА. Я говорила уже тебе… Живёшь ты, ну, ровно слепой котёнок! Туда ткнёшься носом, сюда… За то схватишься – бросишь, за другое… Веры и цели у тебя нет большой, через то и мечешься. Вон Веник: у него цель хоть и маленькая, а есть. Достиг ее, ну и рад.
ЛЁКА. Что ж, прикажешь и мне, как Веник,  в мелких заботах прозябать?
МУРКА. Зачем? Большому кораблю – большое плаванье!
ЛЁКА (после паузы). Всё, Машенька, всё! Сломался я, навсегда сломался. Пол-жизни, считай, прошло – человеком не стал, теперь, тем более, не стану… Поздно! (Пауза). Как Печорин: «чувствовал в себе силы необъятные»… Всё прахом пошло. И когда это случилось? Как? Сам не заметил…
МУРКА. Алёш, ведь всё хорошо кончилось: и фикус нашли, и сейф вы не крали! А пить ты бросишь, ведь правда?
ЛЁКА. Разве вино виновато? Я. Я виноват! (Начинает вдруг тормошить Веника). Послушай ты, царь природы, человек, венец всего живого!... Пол-жизни прошло, ты это понимаешь?! Пол-жизни!
ВЕНИК (открывая глаза и ничего не понимая). В морду надо… чтоб не брыкалась… (Снова засыпает).
МУРКА (тянет Лёку за руки). Идём, Лёк, идём!..
ЛЁКА. Куда? Куда – идём? Пришли мы… Всё!

(МУРКА перестаёт тянуть Лёку за руки, снова садится на лавочку и кладёт голову на плечо Лёки. Затемнение.)

Картина восьмая

(Полдень. В гостиной Леденцовых двое: КАТЕНЁВ и СОШКИН.)

КАТЕНЁВ (грозно). Петрушка, поди сюда!
СОШКИН (боязливо). Вот он я…
КАТЕНЁВ. Ты передо мною встань! (СОШКИН подходит ближе.) Ты личико от меня не отворачивай, смотри прямо мне в глаза!
СОШКИН. Да оно у меня с сызмальство отвороченное… Ты же знаешь…
КАТЕНЁВ. Не ври, с косой физиономией в армию не берут!
СОШКИН. Так я добровольцем! Меня не брали, да я навязался!
КАТЕНЁВ. Ты мне зубы не заговаривай! Лучше отвечай: что в сортире делал?
СОШКИН. Да я там по стариковским делам… Неужто это так интересно?
КАТЕНЁВ. А ну, дыхни! (СОШКИН робко дышит куда-то в сторону.) Ещё дыхни! Сильнее!
СОШКИН. Если я, Григорий Калиныч, если ещё сильно дыхну, так запросто могу ноги протянуть, убей меня бог! Дыху во мне совсем не стало, так дыхаю помаленьку и то в одну ноздрю, вторая более не работает.
КАТЕНЁВ. К чекушке прикладывался?
СОШКИН (с возмущением). Да где я ее возьму?! Ты в магазине-то был, видел ее – чекушку?! Поллитры есть, не спорю, а чекушек днём с огнём не найдёшь. А на поллитрах – одно разорение!
КАТЕНЁВ. Значит, покупаешь?..
СОШКИН (ехидно). Даром дают…
КАТЕНЁВ. Эх, Петя! Помрёшь ты через это дело, что я тогда один делать буду?
СОШКИН. Ты не горюй, я еще погожу помирать. Нам еще с тобой… (После паузы). А вдруг где-нибудь еще кто-то из наших остался? Кому ты, Григорий Калиныч, помог не пропасть? Да не может того быть, чтобы все перемёрли! Сидит сейчас тот же Ванька Слепцов где-нибудь на завалинке и своей бабке глухой песню спевает… (Поёт) «Ой, да ты голубушка, кумушка-голубушка, меня, свово Ваню, шибче приласкай…» (Перестав петь, произносит с болью в голосе.) Все.. тама!... (Плачет).
КАТЕНЁВ (вытирая слёзы на своём лице). А ещё воспитанник самого Макаренко!.. Разнюнился!..
СОШКИН (продолжая плакать). А я не плачу… Я… Я… Как же это, Григорий Калиныч?.. Было и – нет?.. А?
КАТЕНЁВ. Жизнь!.. (После паузы). Потому и должны мы во всём чистыми быть. В каждой малости. Потому – мы последние.
СОШКИН. У тебя правнучка Лика – золото девка! Тебе легче! А за мной – кто останется? От всего моего племени один ковыль взошёл…
КАТЕНЁВ. А страна? Разве этого мало?
СОШКИН. Что ты меня агитируешь… Знаю…
КАТЕНЁВ (после паузы, желая сменить тему разговора). Это что же творится, Петруш? Опять капитализм строят!
СОШКИН. И опять на обломках. Только теперь социализма.
КАТЕНЁВ. Чем же он нынешним не угодил?
СОШКИН. Кому чем. Кому – перегибами в прошлом, кому – воли мало дал, кому – еще чем. Недовольных много было, как в семнадцатом году. Вот социализм и гикнулся.
КАТЕНЁВ. Что ж, и поправить ничего нельзя было? Что не так – перестроили бы.
СОШКИН. А мы и перестроили. До основанья.

(В гостиную входят ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА и ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. В руках ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА держит саблю, завернутую в скатерть.  )

ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (кивая на Сошкина). Этот полоумный еще здесь? Снова мозги вам набекрень сворачивает? 
КАТЕНЁВ (грозно). Ольга!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Да мне что!.. (Отдаёт Катенёву саблю.) Вот, держите своё именное… Еле вытребовала обратно: уже экспонатом истории оно стало!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Григорий Калиныч, вы уж простите нас за вчерашнее…
КАТЕНЁВ. Что – я… Перед Ликой, перед детьми вашими вам ответ держать.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Прытки будут!
СОШКИН (шепотом Катенёву). Что она меня полуумным кличет? Пускай уж лучше дураком зовёт, коль за умного не принимает. А так, что ж, обидно!
КАТЕНЁВ. Ольга, выйди!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Я?! Из своего дома?! (Успокаиваясь.) Смешно и глупо. (Катенёву) Вы – оставайтесь, (Сошкину) а вы – пожалуйста! (Показывает на дверь).
СОШКИН. Ну, я пошёл… Ты, Григорий Калиныч, ко мне заглядывай… Ежели пустят, конечно.
КАТЕНЁВ. Я приду, Пётр Иванович. Обязательно приду, жди! (Жмёт на прощанье Сошкину руку.)
СОШКИН (кланяясь, как барыне, Ольге Николаевне). До свиданьица! (Стоит, ждёт ответа.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ну?..

(СОШКИН уходит.)

КАТЕНЁВ (презрительно). Эх, ты! Чувырло!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Бесполезно. Не растравите. (Всё-таки срывается). Мы вас какими представляли? Все как на подбор, во лбу – звезда, в глазах – огонь, образцы для подражания! А вы: «брешешь», «чувырло», «недорезанные буржуи»…
КАТЕНЁВ. Вы эти… как их… читал недавно в одной книге… Она мне еще как трофей досталась, когда мы банду Горелова ликвидировали… (Вспомнив) Вот, вспомнил! Вы – фарисеи!!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (мужу). Это ещё кто?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Были такие в старину. Именем божьим прикрывались, мысли свои истинные скрывали. Теперь их давно уже нет.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Это он нас, что же, попами, получается, обозвал?
КАТЕНЁВ. Фарисеями!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА (мужу). Да, выражаясь Лёкиным языком, у него действительно «сдвиг по фазе»!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ничего страшного, это пройдёт. Просто Григорий Калиныч после своей контузии еще немного путается в эпохах.
КАТЕНЁВ. Я не путаюсь!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. А кто сказал, что он недавно банду Горелова ликвидировал? Это когда – «недавно»? Вчера или на прошлой неделе?
КАТЕНЁВ. Для вас – давно. А для меня недавно, в августе двадцать первого. Я этот август как сейчас помню.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Август двадцать первого года он помнит как сейчас! Лечить его нужно, пока не поздно!
КАТЕНЁВ. Меня лечить не надо, я здоров. (Многозначительно помахав кулаком перед лицом внучки.) А вот вас полечить не мешало бы…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Проснулся на мою голову!.. Уж лучше бы не просыпался!

(Входит ЛИКА. Увидев Катенёва, радостно бросается ему навстречу.)

ЛИКА. Дедушка, ты вернулся!
КАТЕНЁВ (гладя Лику по голове ладонью). Я не к ним… Я к тебе… Я к ним не вернулся бы…
ЛИКА. Лёка тебя тоже ждал!
КАТЕНЁВ. Да? Вы у меня хорошие… Непутёвый он только Лёка… Без дороги по жизни идёт.
ЛИКА. Безвольный он.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Не драли его, вот и безвольный.
ЛИКА (отцу). Весь ты в этом! Тебе нечего сказать, так ты за ремень хватаешься. Лёку ты бил, ну и что?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. А то!
ЛИКА. Ну, что – «то»?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Друзья его все сидели. Кто в милиции, а кто и там, за решеточкой… А он – нет. Потому что дома ночевал. А дома ночует, потому что меня боится.
КАТЕНЁВ. Тебя самого-то били?
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (гордо). Били! Иногда…
КАТЕНЁВ. Оно и видно.
ЛИКА. Он из-за вас никем не стал! А он страшно способный!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Договорилась!.. Мы виноватые!.. Да кто вам жить не даёт, кто?! За уши в люди тянем, а вы брыкаетесь! 
ЛИКА. А мы не хотим по-вашему жить! Не хотим! Неужели вам это не понятно? Вы живёте не так, как надо, вы живёте неправильно! А вместе с вами и мы невольно живём по-вашему. Всю жизнь думать только о платьях, шубах, гарнитурах, дачах; о том, где раздобыть деньги на всё это и добывать их: либо честно, работая чуть ли не по ночам, либо нечестно, и тогда тоже недосыпая, боясь «как бы не посадили», «как бы не шлёпнули»… И больше ни о чём не думать, ничем не интересоваться, не замечать той жизни, которая есть, которая совсем рядом, которая доступна любому, кто пожелает жить ею!.. Отказываться от настоящей жизни во имя мелочного, скучного, пустого существования!.. Я – не могу. И я – не буду!
КАТЕНЁВ. Молодец! Правильно!
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Лика! Ты не понимаешь! Всё гораздо сложнее! (Катенёву). А вы… старый человек… и сбиваете с пути… Она ещё девочка, несмышлёныш!
КАТЕНЁВ. У неё у самой глаза открылись. Думаете, она не видит? Всё видит, всему свою цену даёт. (Начинает вдруг собираться.) Ладно, уйду я. Земля большая. Не у вас же век доживать. А истину я найду! Сдохну, расшибусь, а найду! Быть того не может, что кругом все как вы живут.
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Слава богу! Сам уйти надумал! Идите – нам проще! Желаю удачи! Истины ему захотелось… Долго всё-равно не прошляетесь: живо определят!.. За бродяжничество!
ЛИКА. Дедушка, что ты? Куда?
КАТЕНЁВ. Прощай, Лика… Ухожу…
ЛИКА. А я? Я как же?...
КАТЕНЁВ. Они тебе – отец и мать. Ты привыкла уже. (Пауза.) А я не могу. Уйду от греха, погляжу как другие люди живут.
ЛИКА. Так и я не могу, дедушка! Так не могу, что и сказать нельзя!
КАТЕНЁВ (после паузы). Прощай… Ещё встретимся…
ЛИКА. Не уходи! (Родителям) Они пусть уходят!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Из своего дома?! Он спятил, потому и уходит, а мы?! Мы – сумашедшие?!
ЛИКА. Тогда я уйду!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Замуж выйдешь – уйдёшь!
ЛИКА. Я сейчас… (Собирается уходить.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Вот я и дожила… Дождалась… (Мужу, резко). Ты что сидишь?!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (поднимаясь из кресла). Ну, встал…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Собирайся!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Куда?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. На дачу! Там будем жить!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. А зимой?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. К зиме я умру!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. А я?
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. А ты как хочешь! Я не должна за тебя постоянно думать!
ЛИКА. Не беспокойтесь, на дачу мы уйдём с дедушкой. А там видно будет. (Катенёву). Ты готов, дедушка?
КАТЕНЁВ (ловко вкладывая саблю в ножны). Готов!
ЛИКА (родителям). Счастливо оставаться!

(ЛИКА и КАТЕНЁВ уходят. ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ и ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА растерянно стоят посредине комнаты.)

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ушли… И мы виноваты… А я рта почти не открывал…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Ничего, пусть без нас поживут! Прибегут как миленькие через день-другой! (Начинает плакать.) Ну, почему я такая несчастная?!. За что?!.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Терпи, ты – мать…

(За окнами раздаются скрежет тормозящих колёс автомобиля, сигналы машин, крики людей… Супруги Леденцовы замирают в оцепенении. Вскоре в комнату вбегает ЛИКА. Она потрясена случившимся на улице.)

ЛИКА. Там… Там…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Что?! Что случилось?!
ЛИКА. Там… сейчас… дедушку… машиной сбило…
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Как?!.. Совсем?!..
ЛИКА. Нет… Он живой… Только ударился, когда падал… Его чья-то машина в больницу повезла… А меня не взяли… (Начинает плакать.)
ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА. Жив… Ну, слава Богу!
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (вытирая испарину на лбу). Ну, старик!..
ЛИКА. Ни крови, ничего нет… А лежит без сознанья, словно спит…
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Что?! (Жене, уже тише, с испугом) Ольга, ты слышала?... Если это опять… если надолго… (С ужасом) Ты представляешь, что тогда будет?!!

(Супруги Леденцовы с ужасом вглядываются вдаль и замирают. ЛИКА, плача, склоняет голову. Затемнение.)

                                          КОНЕЦ