Ефим Гаммер
 Yefim Gammer, 2007

                                 В СНЕГАХ,  ЗА  ГРАНЬЮ  ВРЕМЕНИ
                                  
                                                         пьеса

                                                  Действующие лица
                                   
Татьяна Сергеевна                                                         Рассказчица Татьяны Сергеевны                         
Костик                                                                             Рассказчик   Костика
Федюля                                                                            Рассказчик Федюли 
Алексей Рогычаев                                                           Рассказчик Алексея Рогычаева
Шатун-якут

НЕЗВАННЫЙ ГОСТЬ   

Татьяну Сергеевну разбудили частые удары в заиндевелое окно. Она неохотно вылезла из кровати, накинула на плечи теплый халат с набивными цветами и направилась к двери. 
В комнату вошел рослый, заросший недельной щетиной парень, в ватнике и ушанке. Он прошел к печи, согрел на забеленном камне руки. Представился.

 К о с т и к.   Костик.
 Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Татьяна Сергеевна.
 К о с т и к.   Знаю, потому и пришел.
 Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Белое не подаем.                
 К о с т и к.   Мне и красное без надобности. Помощь требуется. С Федюлей неладное. Без врача окочурится.     
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     А что с ним? Какие симптомы? На что жалуется?
К о с т и к.   Ну?  
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Я уже не практикую. Уволилась. Тут разве что за Фролом Красноштановым присматривала – бакенщик…
К о с т и к.    Доктор! Вы говорите - говорите, а там человек...  
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Далеко? 
К о с т и к.  Пару махов отсюда. Вниз по Лене. Он на барже застрял. Лихоманка какая-то! Держится, черт, за живот, стонет, мать его! Может, аппендицит? А, доктор?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Господи! У меня же ни инструментов, ни обезболивающего. И потом - вам хирург нужен, а не терапевт. Вызвали бы по рации. Или?..   И рация у вас сломана?
К о с т и к.    Сломана, мать ее! Говорил этому Федюле, надо бы заменить. В случае чего, помощь - по-экстренному. На вертолете. А он...
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Но поймите же, если резать...
К о с т и к.   Не сдохнет, вы его хоть топором.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а    Напарник по зимовке? Подрались?
К о с т и к.   Хватит вам, доктор! Пойдемте! Там человек гибнет! А вы тут!.. Разводите... Я наворочал снегу... Ради вас, да? Ну и будьте здоровы! Лучше бы укатили уже в свои Палестины, а то  мозолите нам здесь глаза! 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Муж  вернется с визой, вот и укатим. И мозольте себе глаза самостоятельно.

Костик угловато шагнул к двери.
.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Стойте!  
        К о с т и к.   Так-то лучше. Сколько вам на сборы?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а    Минуточку! Я переоденусь. Вы... вы повернетесь спиной... И без этих... Не оборачивайтесь.
 
Татьяна Сергеевна переоделась -  ватные штаны, вязаный свитерок, телогрейка, сапоги-карбоза, прихваченные по голенищу собачьим мехом, заячья шапка с длинными, заменяющими шарф ушами.

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а    Я готова! Пошли. Где твоя баржа?

БАРЖА

В каюте, на узкой койке, под одеялом верблюжьей шерсти, лежал человек с отечным лицом, жадно, по-рыбьи хватал воздух. Пол усеян окурками, в углу раскаленная буржуйка и ведро с пустыми консервными банками. На стене гитара.
. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Не подмести! Не убрать!  Ну и зрелище: огарок свечи и... раз-два-три... пустых из-под питьевого спирта. Глотку не сожгли?
К о с т и к. Под гитару ее остужали. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Красиво жить не запретишь.
К о с т и к.   Люди – не звери…
          Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Оно и видно. Вскипяти воду, побольше. И нож приготовь мне.  Какой поострей… 
 К о с т и к.   Резать будете?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    А если придется? Что я могу знать до осмотра?
К о с т и к.   Хорошо. Федюлю можно резать. Но не до смерти.

Костик выискал закатившееся под вторую койку эмалированное ведро и вышел из каюты.
Татьяна Сергеевна, сняв ватник, прошла к больному. Уселась рядом с ним - на табуретку.  Задрала на Федюле рубаху, цепко стала ощупывать живот.

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Щекотно? Нет? 
Ф е д ю л я.   Мы это так... случайно. Не по вражде...
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Догадываюсь, с перепою.
Ф е д ю л я.  Скорее, по глупости.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Ты про живот лучше думай, Федюля. 
        Ф е д ю л я.  Я животом думать не привык.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Не хохми! Не напрягайся животом, я тебе говорю. 
Ф е д ю л я.  Резать будете, Татьян  Сергевна?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Если резать, то не до смерти. Костиково ЦЕУ.
Ф е д ю л я.  Костик знает, чо говорит. Чо не скажешь на больную голову...
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А давно у него?
Ф е д ю л я.  Чо?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    С головой.
Ф е д ю л я.  Таким уродился,  с гнильцой.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    А ты?
Ф е д ю л я.  Чо я?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Как у тебя с головой?
Ф е д ю л я.  Тянет на две полши, и не колышется.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Значит, крепкий?
        Ф е д ю л я.  Мы Никулинские! Наш  хромосом с железом в кости родится!
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    А про мамку не вспоминаешь, когда болит?

Татьяна Сергеевна  подобралась пальцами под нижнее ребро. 
Федюля вплелся в женские руки. И в крик.

        Ф е д ю л я.  О-о-о! Вы это чо? Зачем про мамку? Я вам не малец какой. Я!.. Я сам уже папкой быть могу, если позволите. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Сначала до свадьбы доживи, тогда и позволят. Ушиб у тебя, ничего страшного.
 Ф е д ю л я.  Почем знаете?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Училась, вот и знаю, Федюля.
 Ф е д ю л я. (Обиженно). Поучите и меня. Я... ведь сказано... не малец уже. Я… я…

Федюля тянул уже не слово. В слове задохся. Руку тянул, спасительницы своей и мучительницы,  ниже и ниже, за рубаху, за ее, бортиком подшитый край. 

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а    Дурак! 

Женщина с отвращением вырвала руку из потных, мыльной скользкости пальцев. Потрясла ею, как после укуса,  и повернулась на скрип открываемой двери. 

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а. (Костику).  Я же воды просила!  

Костик вносил в каюту поднос с угощеньем. На тарелке под кружками лука малосольная рыба-кондевка. На другой - матовые полоски замороженной строганины, обложенной дольками консервированных огурцов. Карман его телогрейки пузырился бутылкой питьевого спирта. 

К о с т и к.  Что охраняем, то имеем. Будет и вода! 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    А не переборщишь, Костик?
К о с т и к.  Мы с закусоном, не как-нибудь голиком, ваше высочество. И потом... За знакомство. Закон требует! У кавалергарда век не долог. А тут выпало  впервой - голубая кровь, живая княгиня... 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Не дури! 
К о с т и к.    И декабристской нельзя?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Татьяна Сергеевна - и точка!
 К о с т и к.  Хорошо, Татьяна  Сергеевна, будь по-вашему. А песню? Песню тоже нельзя?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Какую?
К о с т и к.  Гитарную-вашенскую, родовую, так сказать. “Поручик Голицын, корнет Оболенский...”
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Мой поручик Голицын был вовсе не поручик. Он вышел в отставку прапорщиком. Пора уже знать, если решил погусарить под моего Голицына.
К о с т и к.  Кто он вам, если на пальцах считать? Прапрадед?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Обойдешься без заполнения анкеты.
К о с т и  к.   А то?
Ф е д ю л я.  На дуэль! 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Я вам в этом деле не компания!
К о с т и к.   В дуэли,  Татьяна Сергеевна?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    В пьянке-гулянке!
Ф е д ю л я. Отчего же, Татьян Сергевна?  С этого дела легчает. Проверено - мин нет!
.
Федюля плавно влил в себя спирт, поостерегся порывистого движения. 

 Ф е д ю л я.  Хошь, Татьян Сергевна? Не хошь? Как хошь! А мне, Костик, повторную. Хорошо пошла, напрямки к оздоровлению организма.

Костик пододвинул тумбочку к Федюлиной койке. Быстро порезал кондевку, на шесть частей. Обсосал слезящиеся жиром пальцы, протер их газетой. И после, все так же молча, прошел к иллюминатору, под которым держал опорожненную посуду. Отдраил его и побросал бутылки на лед. 

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Застудишь парня! 
К о с т и к.   Чего там! С морозца не дохнут! А иллюминатор - это... типа окно в Европу. Глядь, сейчас сущий цирк будет! Собака там у нас, просто черт живой. Идите сюда, а то прошляпите зрелище. Во! Не зазевалась - махнула за борт. Во-во, глядь! Тащит уже, тащит назад тару стеклянную. Наш характер, таежный. Чего деньгам зря пропадать? 
 Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Кино!
К о с т и к.   Не кино, а цирк. 
Ф е д ю л я. Такое дело надо обмыть.

Костик бросил ломтик строганины собаке, за дверь. Повернулся к Федюле.

К о с т и к.  Выходит, на вторую потянуло?
Ф е д ю л я.  Говорил же, пошел напрямки - к оздоровлению организма, паря.
К о с т и к.  Хвалю! 

Взялся за бутылку.
Горлышко просыпало стеклянную дробь по краю стаканчика. 
 
Ф е д ю л я.  Не расплещи!

 Пахучая лужица растеклась по поверхности тумбочки.          

 К о с т и к.   Ну, на грудь!  Сейчас костерчик запалим.

Костик чиркнул спичкой. Синеватый огонек  вскинулся над тумбочкой.
Татьяна Сергеевна, не реагируя, упокоила руки на плечах и, слегка покачиваясь, смотрела на огонь, как в зеркало… 

РАССКАЗЧИЦА ТАТЬЯНЫ СЕРГЕЕВНЫ

 Тепло добиралось до нее волнами, низовыми, обласкивало ноги. Но в груди все еще занозисто гноился холодок, быть может, не живой.
Этот чувствительный, но странный по восприятию - будто бы из потустороннего мира -  холодок, достался ей в наследство от известного с давних времен на все таежное приволье золотодобытчика, печника, и летописца Кима Кудесника, обучаемого французскому женами ссыльных декабристов,  негласного тестя князя Валериана Голицына. Он и превратил за счет своего мастерства и чародейства, если, разумеется, верить слухам и преданиям глухой старины, небогатый по части внешних впечатлений Киренск  в город на острове. А совершил это чудодейственное рукомесло по обиде, из-за того, что Городской Голова, которому он сложил печь на века, не  оплатил честь по чести, согласно уговору, его труд. Вот Ким и наказал, и тоже на века, нечестивого градоначальника, а с ним и весь город. Сделал это хитро и умело - не уличишь во вредительстве, и в каталажку не упечешь даже по великому желанию. Ленский волшебник подкопал в потайном месте берег своенравной Киренги и пустил ее по новому руслу, в обход города-острога, навстречу красавице Лене. Не зря ведь эвенкийцы некогда нарекли Киренгу “грязной рекой” - “кири” на их наречиии - “грязь”. Среди казаков атамана Бугра - первопроходцев, построивших здесь в 1630-ом году зимовье, а потом Никольский погост и царский острог, это название укоренилось, и перекочевало к потомкам, а одному из них, избранному среди избранных, Киму Кудеснику, досталось вместе с секретами норовистого характера Киренги.
Ким Кудесник слыл великим выдумщиком и чародеем. Знал множество потайных троп и целебных трав. Видел прошлое и будущее. В своих летописях, памятуя о наказе атамана Бугра, вел жизнеописание Киренска - не жалел слогу ни силы  ядреной, ни цвета исконного.
“День вертит солнечный жернов к ночи, - писал он в 1829-ом, горько вздыхая от дум своих. - Ночь извергает небесный огонь на рассвете. И вспыхивают облака зорным заревом. Первые российские облака, порожденные у восточных границ Отечества нашего. Облака, коим нести очищающее пламя на запад, в далекую Московию. Облака, кои будут за плечами у отрока Валериана, князя Голицына, когда оторвется он от дщери моей, светлой лицом Ольги Разумницы, и направится по цареву указу в солдатчину. Соловей поет к разлуке. Не стерплю, заплачу я...”
Эти, последние слова о соловье, слетев невзначай с пера Кима Кудесника, обросли крыльями и превратились в песенные, народные, распеваемые в Сибири и в Арктике, на Урале и Дону.
Жизнь по летописям Кима Кудесника вырисовывалась тяжкая, но Богом отмеченная, не пресекаемая из рода в род. На дальнем побеге рода своего видел он сиятельный знак небесного знамения и Святой Земли, где пра-пра-внучка его Татьяна явит миру младенца, нареченного Мессией новых времен, и потому, не страшась, ввел свою дочь - красавицу Ольгу Разумницу - в опочивальню ссыльного  декабриста Валериана Голицына.
 Ким - единственный грамотей - был приставлен к нему в услужение до прибытия гувернера  грека Василия Лазова. Тот был отправлен из семьи с запасом книг в край невероятной отсталости, где, как явствовало из письма Валериана, - жило всего семьсот человек, и все они такие дремучие, что не с кем перекинуться словом, разве что с Кимом Кудесником, которого жены сосланных декабристов обучили даже французскому, и его дочерью Ольгой. В остальном - никаких развлечений. Слово “театр” звучит для киренчан сугубо абстрактно. О существовании библиотек понятия никакого. Правда, кое-кто кое-когда мог о них слышать, но во имя чего ими пользоваться никто представления не имел. 
Столь образное описание времяпрепровождения в Киренске, понятно, вызвало панику в княжеских покоях. И гувернер Василий Лазов, с деньгами, домашней библиотекой и двумя крепостными был снаряжен в дальнюю дорогу. На перекладных он добрался до Иркутска, представился губернатору. И попросил разрешение поселиться в Киренске - у своего воспитанника князя Валериана Голицына. 
Губернатор боялся выглядеть снисходительным по отношению к государственным преступникам. Поэтому он пообещал Василию Лазову обратиться с запросом к генерал-губернатору  Восточной Сибири. Заодно и поинтересовался: как это отпрыска  высокочтимой фамилии князей Голицыных занесло в вольнодумцы? На что грек Василий Лазов ответил приблизительно так... Никакой бес не попутал молодого князя Валериана, а просто-напросто он из уважения к человеческому достоинству и вольности  записался в Северное общество. На допросе Валериан пояснил: к этому его побудило то, что он “заимствовал свободный образ мыслей от чтения жарких прений в парламенте тех народов, кои имеют конституцию, а также от чтения французских, английских, немецких и итальянских публицистов”. Если же быть абсолютно точным, следует добавить следующее: в Северное общество молодого князя Валериана Голицына принимал Александр Викторович Поджио, итальянец по происхождению, чей отец переселился в Одессу вместе с отцами-основателями  города герцогом Ришелье, Ланжероом и де Рибасом.   
Дав исчерпывающую информацию губернатору Иркутска, Василий Лазов не стал дожидаться милостивого соизволения на проезд в Киренск, и двинулся туда на свой страх и риск. Ждать пришлось бы долго. Ибо и генерал-губернатор по известной каждому русскому чиновнику причине не отважился взять на себя ответственность. Он перекинул решение вопроса на  всесильного шефа жандармов Бенкендорфа.   
Получив послание из Иркутска о том, что грек Лазов, упредив высочайшее соизволение, самовольно направился в Киренск, всемогущий шеф жандармов Бенкендорф тоже не сподобился на волевой поступок. И обратился к царю Николаю Первому. Царь потребовал обстоятельных разъяснений у Натальи Ивановны Голицыной, матери декабриста.  И эти разъяснения получил в письменном виде. 
“На вопрос, по какому случаю грек Лазов находится в Киренске объясняю, что более 20 лет он жил у нас в доме как друг и по собственной своей привязанности к нам и детям нашим просил согласия ехать в Киренск, так как от правительства не было запрещения на въезд и жительство в оных городах свободного состояния людям. Мы не только не отказали ему в том, но были совершенно уверены, что он не допустит нашего сына впасть в пороки, которые еще могут усугубить его положение”.
На письме княгини Натальи Ивановны царь Николай Первый поставил собственноручно резолюцию: “Крепостных отправить в Россию, а греку разрешить остаться в Киренске”. Но было уже поздно. Лазова, чтобы не морочить себе голову перепиской с высокостоящими начальниками, спровадили восвояси: из Сибири - куда подальше на запад. А в 1829 году, когда Ольга была на девятом месяце, и Валериана Голицына выслали из Киренска. По указу императора его откомандировали в действующую армию, на Кавказ, в унизительном для князя звании - рядовым... 
А Ольга? 
Ольга родила сына, дала ему по отцу имя - Голица. Таким образом - не зря ее величали Разумницей! -  заложила и для детей сына своего, внуков да их потомков, славную, от роду положенную им фамилию - Голицыны. И еще оставила она им всем, как в наследство, песню Кима Кудесника - колыбельную женского сердца: “Соловей поет к разлуке. Не стерплю, заплачу я...” 

ЛИШНЕЙ ВОДКИ НЕ БЫВАЕТ

Татьяна Сергеевна вышла из забытья, ощутив в пальцах холодное стекло. 
 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Это лишнее.
Ф е д ю л я.  Но не для меня! 

Костик потянулся к нему с бутылкой.

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Хватит ему! Ты же его спаиваишь, Костик.
Ф е д ю л я.  Спаить  - не удавить! Мы Никулинские! Мы можем! Налей, казак, атаманом будешь! Плесни! Плесни! И Татьян Сергевне удружи. А то, глянь, в штаны ватные втерлась, а сама дрожит. Штаны-то что? Снаружи греют. А водка изнутри - по-нашему, как сердце... Правда моя, Татьян Сергевна?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Вся твоя правда, дружок, на донышке.
К ос т и к.  Ага! Муж алкоголик. Не любит таких... Нас...
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Ох, парень, парень!  Все твои мысли дают крен на сорок градусов.
К о с т и к.  А нам - что? Мы в лед вросли. Нас крен и на девяносто градусов  не скопытит.  Самый стояк!
Ф е д ю л я.  Спирт стакану - не обуза.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Я вам не компания. Да и поздно уже. Пойду.
К о с т и  к.   Ой ли? Пойдете! Куда вы пойдете на ночь?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Как пришла, так и пойду. Привычная.
К о с т и к.  У нас крен на сорок. А у вас? У вас вообще крыша поехала, доктор! Напоритесь на шатуна-якута, и полный шахсей-вахсей. Он вам шею свернет на все сто восемьдесят. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Не свернет! Я у вас одолжусь ружьишком. Есть у вас ружьишко, Костик?
К о с т и к.  Как не быть? Под койкой у Федюли. Но... доктор! Как  вам  ствол? Он... того... нам под расписку даден...
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    О неразглашении?
К о с т и к.  Чего? А-а,  язвите с устатку. Дело хорошее. Мы не в претензии. Ствол нам даден для охраны груза. А груз у нас приметный... На нюху у каждого зверя в человечьем обличье. Спиртяга. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    С вашим аппетитом, Костик, вы весь свой груз...
К о с т и к.  До навигации, хошь сказать? Не боись, доктор! Не пропьем - некуда стеклотару сдавать. А  если под серьез подвести... Мы, Татьяна Сергеевна, не дуриком лезем в горлышко. Что положено на усушку, то - да! - прямым ходом в пасть, как пить дать. А что не положено...  За “неположено” - тюрьма. Мы, доктор, свои права, знаем.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    На спиртовом дыху мозги выветриваются.
К о с т и к.  В этом вы правильный курс держите. На спиртовом духу человек начинает ноздрей думать. Кого наш спиртовоз ни притягивает, дай только запашку поднаглеть. Даже шатун-якут, и тот повадился. Следами кружит вокруг баржи, а зайти стесняется. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Гостинца не припас  на обмен?         
К о с т и к. Он без гостинца не заходит. А гостинец его - жакан убойный. Правильно я говорю, Федюля?

Паренек уже тихо посапывал. Откликнулся спросонья.

Ф е д ю л я.  Чо? 
К о с т и к.   Докторша  вот  надумала  драпать.
Ф е д ю л я.  А я?
К о с т и к.   Ты - выздоравливай сам!
Ф е д ю л я. С твоей, видать, помощью, Костик? Твоя помощь, паря, известная. Спасибо, что не убил.
К о с т и к.  Ну, болотун! Все по природе, малец! Сильному - право, а с правом - и верх. Правильным я курсом иду, доктор? Или в ваших Палестинах все наоборот? 
 Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Налей уж, Костик. А то говоришь-говоришь, поскользнешься на языке и зубы сломаешь. Лучше уж выпьем за здравье,  чтобы не пить на упокой.
К о с т и к.  А что? И убить горазды?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   По мне, важнее исцелять. Некоторых и от каши в голове.

Татьяна Сергеевна пододвинула к себе тумбочку, высвободила от газет вторую табуретку для Костика. И подставила стаканчик...

ПРЕОБРАЖЕНИЕ 

Судорожно, двойным глотком, в перехват горла Татьяна Сергеевна вобрала в себя студеное питье, поспешно закусила кондевкой и лишь потом вспомнила о запивке. Потянулась стаканчиком к Костику. А он, оказывается, уже позаботился: впритык к бутылке поставил эмалированную кружку с водой. Движение же Татьяны Сергеевны истолковал превратно. И чтобы угодить, поторопился, плеск-плеск, девяностоградусного спирта, наскоро, с переливом. 

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Повремени. 
К о с т и к. А мы и не заставляем! Кто сколь может! - (И к Федюле). - Правильным я курсом иду, паря?
Ф е д ю л я. Чо?
К о с т и к.  Да ничо… Правильно?
Ф е д ю л я.  У тебя  всегда правильно, пока не убьешь невзначай.
К о с т и к.  Поговори мне!
Ф е д ю л я.  А чо?
К о с т и к.  Через плечо! “Отговорила роща золотая”. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Есенин? 
К о с т и к.  А то! Мы могём ходить конём! Надо, и в рифму впряжемся на раз… Если жить, как жить, по уму, без дураков, в получку положенных!   
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Ладно, ребята. Выпьем за вас.  
 К о с т и к.  Пей до дна! Пей до дна! Там на дне любовь видна!  
        Ф е д ю л я. Видите, как обрадовался, что уговорил вас. Для него “своя” – это всегда праздник.
          К о с т и к.   Вот вы, доктор... вы по музеям ходили. Деньги выкладывали за входной билет, смотрели на разных Рембрандтов. Репин там, Левитан... А у меня музей без входного билета! Бесплатно! Здесь!  На борту баржи! Федюля!..  Мозгов бы ему поболе - продавай в Эрмитаж.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Мозги?
К о с т и к.  Мозги ему высыпали. Их не продать. А картины... 
Ф е д ю л я.    Помолчал бы в тряпочку.
К о с т и к.  Прикиньте, доктор. Вот живем-живем, хлеб жуем, ухом не ворочаем. Стрельнем какого зверька - на мясо. Мясо съедим, белым запьем, и под кусты. Тишь да тоска мухобойного времени! Ну и? Пусть так, вы умная, я не очень. Но и мы - мы! - можем. Можем, Федюля? Можем! Правильным я курсом иду, Федюля, а?
Ф е д ю л я. Другого у тебя не бывает.
К о с т и к. Слышали? Федюля - на полном согласии. А он не простак, а мастак, если в рифму. Мастер художественного промысла! Он вас, Татьяна Сергеевна, проявите лишь понимание на копейку, изобразит на рубль с полтиной. И будете красоваться на портрете, как живая. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Я и без того покрасовалась

Костик выволок из-под Федюлиной подушки коленкоровую папочку с тесемочками. Хлопнул ею по ладони, для звука богатырского, и протянул гостье первый из наугад выхваченных листов.

К о с т и к.  Мы можем, доктор! Можем! Глядите, завидуйте, я человек! Мой дюжий талант не растает, как снег!

Видя, как Татьяна Сергеевна, взяв лист ватмана, жмурится от нехватки света, Костик затеплил на тумбочке огарок свечи, потом еще один на приклепанном к переборке угольнике, где и оставил коробок спичек. 

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Не понимаю...
К о с т и к.  Что “не понимаю”,  доктор? Я вам подсунул не историю болезни. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Не понимаю... Федюля, ты где-то учился этому?
Ф е д ю л я.   Не-а! 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.      А с какими художниками знаком?
Ф е д ю л я.    Лично?
        Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     По альбомам хотя бы...
Ф е д ю л я.    У нас разве что настенный календарь купишь. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Как же тогда? У тебя линия... композиция... прием... Да и похож ты... Это не придумано. Дважды одно и то же не придумывается. Твое... Как бы это тебе разумно объяснить?  Твое, понимаешь, от него... Ты похож... знаешь, на кого ты похож, Федюля?
К о с т и к.  На папу! Я же говорил: он не пальцем деланный. Он и сам уже способен мальца заделать. Только пригласи  –  будет вам чудо заморское, как на роду написано. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Погоди, балабол!  Он похож... Как это может быть? 
Ф е д ю л я.   Мне дадено.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     У меня муж... 
К о с т и к.  Тот, кто за визой рванул? 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Других не держим! Так вот... Мишаня мой по образованию искусствовед. И я, надо сказать, под его влиянием поднаторела.
К о с т и к.   Дурак он у вас, простите за резкость!
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Если бы так, Костик. Всем бы жилось полегче. Дуракам - счастье, а женам их печатные пряники и расписные кокошники.
К о с т и к.   А чего он вас тогда с курса сбивает? Голубая кровь…
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а. (Будто кому-то подражая).  А променяла на…
К о с т и к.  На европейскую, Татьяна Сергеевна. Европейскую. Мы без этих. Нам что француз, что арбуз. Одно едино – за Уральским хребтом, Европа! Все бы им нашенское вывозить. Свое создать не способны – нашенское им подавай за бесплатно! Вот разродитесь там, глядь, и впрямь чудо явите из чудес. И опять они за наш счет - впереди планеты всей. А мы? Мы не умы! Правильным я курсом иду, доктор? Я – то правильным. А вы – увы, как говорят знающие люди! И кто же вас сбивает с пути?
  Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Не он, Костик. Не Мишаня… Успокойся.  Да и вообще, родись он, где нужно... Не сидел бы в местной газетке, не гнал бы строкаж о коровах, надоях. Он музейный эксперт, Костик... Талантливый человек.
К о с т и к.   Как Федюля?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    В другом смысле… Эксперт от Бога! Если я  разглядела в этих рисунках  Шагала, то можешь себе представить…
К о с т и к, перебивая.  Куда шагала?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Вот-вот... 

Костик смутился.

К о с т и к. Я не деревня!

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Какая разница, да пусть городской! А город у нас, город! Бревенчатый, изба на избе - допотопное зодчество! В гордом одиночестве торчит посредь тайги, один на пятьсот верст по округе. Минус сорок. Канализации нет. Водопроводом не обзавелись. Воду таскай коромыслом из проруби. Так кто мы, киренские? Не  деревня?
К о с т и к. Себя, Татьяна Сергеевна, величайте, как слово на язык напросится. А меня не невольте.  Я Петропавловский!  
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  С каких это пор ты стал городской?
К о с т и к.  Было однажды: делать из нашего села город. Но не позволили в Иркутске, в области. Два города на один район - замного, постановили в центре, передерутся еще, кого звать столичными. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Столичные вы, не столичные... Называйтесь хоть заграничными! Каждый - иностранец Федоров! А по большой нужде приспичит, бегать все равно на двор. В дощатик. Дикость, как при атамане Бугре – основателе Киренска, триста пятьдесят лет тому назад. Цивилизация!
К о с т и к.  Не накладывайте резолюцию, Татьяна Сергеевна. Доктор вы по другим болезням. Вот я недавно прочитал: динозавры жили шестьдесят миллионов лет подряд, и ничего - ни следа. А мы, человеки?  Подумаешь, и десяти тысчонок нам не настукало.   
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Динозаврам, Костик, во двор при минус сорока ходить не понадобилось. Они предварительно вымерли. От страха, за участь...
К о с т и к. (Под смех Федюли). Своих яиц? 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Пусть так… 
К о с т и к. Ладно, Татьяна Сергеевна, не будем думать яйцами. Я посоветоваться хочу. А не попробовать ли нам опять, петропавловским? 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Что?  С динозаврами соревноваться?
К о с т и к. А то самое! Взять да перелицевать себя в городские нынече. Времена покамест мирные: загривок топором не причесывают. Разродились бы у нас, в Петропавловске, а? Глядь, малец и впрямь чудо, с небесным знаком отличия. Соображаете, какой резонанс в мире? Новое Пришествие! Новое Пришествие! Паломничество к нам тотчас начнется. И сразу  прав у нас на городское наименование прибавится. К тому же, для укрепления рейтинга, можно напомнить: в прошлом здесь и сам Косыгин, Алексей Николаевич, уродился. И предки его, купцы богатейшие. А не уродился, так жил и работал. В двадцатых - прослышали? - верховодил у Киренских кооператоров, писал в нашу газету. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Скажу тебе по секрету, Костик, чего не знаешь.  В семьдесят третьем, когда Косыгин гостил в нашем регионе, редакция “Ленских зорь” из этих заметок газету для него на ватмане напечатала. В одном экземпляре. И преподнесла  в дар.  А он нам за это - “Орбиту” поставил. Вот телек и смотрим.
          К о с т и к.  А то! Какой секрет? Слышали!  По личному своему указу! Значит, есть смысл и сегодня кого попросить из большого начальства. Разделите вы по личному своему указу, господа хорошие, нашу территорию по уму. На два района. Киренский и Петропавловский. Чтобы стенкой не ходить на стенку, не гоношиться - кто столичный, кто глухая провинция. Правильно я говорю, а, доктор?
        Т а т ь я н а  С е р г е е в н а. (Пожала плечами). Я знаю? 
Ей было не до Костика. Она изучала содержимое коленкоровой папочки. Переворачивает листы, рассматривает рисунки.

 Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  И Шагал из-за отсутствия красок рисовал в двадцатых годах  ламповой копотью.
К о с т и к.  Ну? 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Что?
К о с т и к. Ну, так я интересуюсь, доктор. Дайте диагноз. Правильно мы пьем, по поводу?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Вы пьете правильно. 
К о с т и к.  Налить?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Налей! И я выпью правильно. 
К о с т и к.  Мозги, видать, не заклинило. А то я и так и этак ему: рисуй акварелью, цветные картинки всегда симпатичнее. Нет, натягает из керосинки грязи, разбавит водичкой, и ну возить по бумаге. Думал я, срамотища! Потом думал - а хрен его знает! Теперь хочу думать - а почему бы не в музей?  
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  В музей?
К о с т и к. А то! Ваш муженек - мы прослышаны -  со всеми музейными наперечет знаком.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Этого мало.
К о с т и к. А пусть пригрозит: здесь Федюлины картинки не возьмете на выставку, я их в Париж увезу, за деньги там показывать буду.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Мы не в Париж собрались.
К о с т и к. А хоть и в Палестины! 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Разрешаешь? В ущерб Петропавловску?
К о с т и к.  Ну…
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Петропавловску Федюлины картины не по карману?
К о с т и к.  Не по мозгам. Было еще на что им гроши тратить.  
Ф е д ю л я.  Отстань!  Дай Татьян Сергевне!
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Откуда  ЭТО  у тебя?
        Ф е д ю л я, не поняв.  Этот? На крыше избы? С дудкой? Который коров собирает?  
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  ЭТО…
Ф е д ю л я.  А-а… Папаня картинки привез. На стенах прикнопил. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Он бывал в Витебске?
Ф е д ю л я.  Чо?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  В городе, спрашиваю, Витебске?  Рисунки - оттуда? 
Ф е д ю л я.  Не-а! Из Костикова села. По плотницкому делу, когда судно зимой на приколе, их выкомарил. В Петропавловском, на халтуре. Раскатывал там  богатую избу. Наследнички упросили - перебирались в Киренск, на столичное житье.  Как им на новом месте без  избы? 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Я о рисунках...
Ф е д ю л я.  И я о том же. Там, в той избе, на чердаке, и выкомарил папаня картинки. Там еще, в сундуке, керенки были. Но куда с ними нынче? Селедку в них заворачивать - себе дороже. Вот папаня и сдал их в нашу школу, в музей, стало быть. Об этом даже в газетке нашей, в  ”Ленских зорях”  писали.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Мой муж и писал.
Ф е д ю л я.  Помню. Называлась статья - “Ценная находка”.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  А подпись... Не помнишь?
Ф е д ю л я. Почему? Я еще из памяти не вышел. Большими буквами было - МИХАИЛ ГОЛЬДИН. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  А внизу? Маленькими?
Ф е д ю л я.  Во пристала! Всего не упомнишь, Татьян Сергевна.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Внизу... маленькими... “искусствовед”.
Ф е д ю л я. Куда это вы клоните,  доктор?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Лучше бы твой папаня ему рисунки Шагала показал. Это же!.. Это же... неизвестные работы Шагала! Революция в умах! Событие на весь мир! А то керенки. Подумаешь, невидаль. 
Ф е д ю л я.  Спасибочки, вам Татьян Сергевна! А вы задумывались, какие украшеньица  у  нас в избе? Фотки родичей, да и те выцветши.  А тут картинки... Папаню не проведешь. Дашь кому посмотреть, назад не допросишься. А что на стены кнопить? От вашего наива  страдать  умом станешь...
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Какое у тебя образование, Федюля?
Ф е д ю л я.   Восьмерка. И курсы речников.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А дальше?
Ф е д ю л я.  Чо?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Учиться.
Ф е д ю л я.  Век учись, Татьян Сергевна, все равно дураком помрешь.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Все-то у тебя, парень, просто.
К о с т и к. А чего сложного в жизни. Жизнь одна. И с ней обходись попроще. Как с собакой. Встать! Лечь! К ноге! 

За дверью заскулила собака, скребя когтями по дереву.

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А ты, Федюля?  Как ты? 
Ф е д ю л я.   А так, Татьян Сергевна! Я за правильное житье. Чтобы мне - мое, ему - его. Он в том разе не позарится на мое, я на его. И все миром. Иначе война, и руби головы. Чего проще? 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Проще? Федюля, как же проще, когда себе противоречишь? Вот, например, ты. Сам того не ведая, ты позарился на весь мир.

Татьяна Сергеевна выжидательно постукивала пальцем по коленкоровой папочке. 

Ф е д ю л я.   Я?  Дался вам этот мир, доктор! Мне этот мир и даром не нужен!                 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А если прославишься?
Ф е д ю л я.   Чо?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Если твои картины будут выставлять в музеях? Если о тебе будут писать в газетах?
Ф е д ю л я.  Газеты... это... Я в газеты плохо верю, Татьян Сергевна. У них дурной глаз. Про папаню разок прописали. Мол, унаследовал он тропку-чудесницу. К Юмале,  богине Сибири, литой, понятно, не из сургуча, что на почте. Из самородного золота. Прописали и забыли. А папаню за эти писания... Где тропка? Где золото? И в прорубь... 
К о с т и к.  Так на слуху. А что всамдел произошло с батяней - никто толком не знает. Глядишь, и сам по пьяни нырнул. Известно лишь, что секрет этой тропки с концами ушел под лед. И теперь, пока не сыщут деда его,  Федюлиного, стал быть, - никто не доберется до Золотой бабы. Дед у него шаман. Может, наслышаны? Григорий Конда.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Как же! Слышала. От Фрола Красноштанова, бакенщика. В его избе  я и окоренилась с тех пор, как приехала лечить старика. Странный мужик был, собственную смерть день-в-день предсказал.
Ф е д ю л я.  Чепуха! Какие у него, кегебешенного пытателя, предсказания? Это все мой дед!
К о с т и к.  Шаман! 
Ф е д ю л я.  Сам ты шаман!  Дед - большой человек! Всей Сибири властитель! Сколько лет по тайге бродит, вроде пропал совсем. Ан нет! Каждое его слово докликивается  до людей - почище вашей газеты. Помнят люди его, берегут от винтаря. И передают тишком, не-а, не старое, а сего дня молвленное. И где молвленное? В такой задыми, что...  Как с того света дед говорит. И аукается каждому его слову тайга.   
К о с т и к. Не врет. Люди слушают.  А потом слово, сказанное им, само собой выполняется  - факт! 
Ф е д ю л я.   Вот прорезалось у деда, мол, помрет  вскоростях  Фрол Красноштанов. И чо? Фрол перечил, гоношился, как по молодости, когда пытал деда паяльной лампой? Не перечил слуху, не гоношился. Отправил писулю в пароходство - “пришлите кого-нибудь в помощь”. И все тут. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Э, нет, Федюля! Неправда твоя. Фрол лично мне божился - предчувствие у него.
Ф е д ю л я.    Фрол от дьявола! Он тут Че-Каблучил! Че-каблучил, людей в гроб загонял. А вы - божился... Значит, допекло! И все же, лучше, не божился, Татьян Сергевна, а сказывал? Согласны? 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Пусть сказывал... Что это меняет?
Ф е д ю л я.  А то! Сказывал, да не все, Татьян Сергевна! Сказывал он, откуда взялось  такое предчувствие? Не морщите лоб, не сказывал. А взялось оно не с неба. От меня!  Проходил я на барже мимо бакена, а мне голос дедов. “Спусти якорь, иди к Фролу Красноштанову. Иди и скажи ему: “Смерть твоя пришла, Фрол! Заканчивай свои земные дела, и собирайся в дорогу”. У них, Татьян Сергевна, давние счеты. Это сейчас Фрол был при полезном деле... А раньше... раньше - говорят, по приказу самого Сталина - вылавливал из тайги Золотую бабу. “На фига твоей потайной женщине в снегах укрываться? - теребил  деда под присмотром винтаря. - Золото - это народное достояние!” Однако дед не подался Фролу. И богиню Юмалу не отдал на растерзание. А накричал-напророчил: “Будешь ты бирюк бирюком, без жены, без детей, и Че-Каблучить тебе разохотится! А умирать будешь, о Боге вспомнишь”.   
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Подействовало?
Ф е д ю л я.  Вы свидетельница, Татьян Сергевна.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Умирал он у меня на руках...
Ф е д ю л я.  Прощение просил?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Просил. У меня просил, за все прегрешения. Странно, что у меня. Но...  Знаете, ребята, еще он просил поставить на помин его души свечку в Храме Гроба Господня.
К о с т и к.   Это - где? В Иерусалиме?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   В Иерусалиме.
К о с т и к. Поставите?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Поставлю, если вы меня отпустите в  Израиль.
К о с т и к. Я отпускаю.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Федюля?
Ф е д ю л я.  А картинки мои повезете к вашему Шагалу - на проверку достоинств?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Шутишь? 
Ф е д ю л я.  Я не шучу...  Ни папани, ни деда в наличии. Какие шутки? Сеструху снасильничали, померла.  Да и маманя... Живет ли, нет - на лбу словом не написано. Вот такие, Татьян Сергевна, наши с вами пироги с капустой. И кому все это было нужно?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Не кому, а - зачем?
Ф е д ю л я.  Вы о чем? 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   О себе я, о себе…
Ф е д ю л я.   О себе не во вред. Хуже, когда о всем человечестве.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Честно, не только о себе. О тебе, Федюля,  о Костике… 
Ф е д ю л я.  И обо всем человечестве?
К о с т и к.    Мы могём - ходить конём! А?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Мне подумалось невзначай, ребята... как бы это вам? 
Ф е д ю л я.   Не маленькие.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Вижу, большие! Тогда поломайте со мной голову над одной мыслью. Как это так получается, что Гитлер и Чаплин родились в один день. 20 апреля 1889 года... 
К о с т и к.   Было над чем думать! 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Не густо!  
Ф е д ю л я.  А он на другое не способен. Ему щец пожиже, но побольше, до зелененького ранта на тарелке.
К о с т и к. Ладно, уймись, философ хренов! Тебе уже зелененькое мерещится. Скоро и до зеленого змия докличешься.
Ф е д ю л я.    Змий, не змий. А дед…  Тут он – мельком прошмыгнул… И смерть заглядывала, как с того света… 
К о с т и к.  Опять? Хватит тебе, не шамань! Думает твой дед о нас, как же! Сгнил уже, вывонялся весь до косточек! Возле разлюбезной своей Золотой бабы!              
Ф е д ю л я.   Сам ты вывонялся!
К о с т и к.   Говорят, говорят о нем... А кто его видел вживую? 
Ф е д ю л я.   Фрол его видел. В том году, когда сеструху снасильничали. Сам  и передал мне приветствие. “Приходил твой дед Григорий, - сказал мне. - И пообещал, что предупредит меня о смерти, чтобы мог я по-хорошему подготовиться, грехи отмолить”. И еще сказал, смерти боялся вот и сказал: “Чистый я перед дедом твоим Григорием. Не я его убил, он меня. Так пусть на меня зла не держит”.  
К о с т и к.   А ты, Федюля, ему и поверил?     
Ф е д ю л я.   Перед смертью не врут. Перед смертью уже знают. Там суд правый. Ежели загодя совесть не отмоешь, там все твои пятна проступают наружу. По ним и читают повесть жизни твоей.
К о с т и к.  Брось! Станет Фрол выводить пятна загодя!  
Ф е д ю л я.   Станет. Когда за плечами - смерть, баловству конец. Лицом повертываешься к Богу.
К о с т и к.  Федюля! О чем ты? У тебя же Бог из золота... Забыл?
Ф е д ю л я.   Не важно, какому Богу молиться, верят-то в Единого. Молитвы всегда направлены к небу. Даже у Фрола. Пусть и не верил,  а душу все равно отдал Богу. 
К о с т и к.  Кто докажет? 
Ф е д ю л я.   Я...
К о с т и к.  В окошко подсматривал? 
Ф е д ю л я.   Не без этого.
К о с т и к.  И как Он выглядит? 
Ф е д ю л я.   Своего Бога каждый видит по-своему. 
К о с т и к.   А свою смерть?
Ф е д ю л я.  Свою смерть не дано увидеть. Чужую - да, свою - нет. 
К о с т и к.  Ну и как она, чужая?
Ф е д ю л я.  Оглянись и подумай!
К о с т и к.  Да ну тебя, черт никулинский! Запугаешь!
         Ф е д ю л я.   А ты не пугайся, Костик. Тебе один фиг, что назад глядеть, что вперед. А мне - страшновато. Вижу, таится она тут у баржи, в каюту пару раз захаживала.    
К о с т и к.  Костлявая? С вострой косой? Так и выглядит?
Ф е д ю л я.  Она в каждом из нас по-своему выглядит.
К о с т и к.   Моя покраше твоей будет? Ну, художник, рисуй!
Ф е д ю л я.  Не то, Костик. Не то... Своя смерть всегда красива. А вот чужая...  В нас, паря, живет и чужая смерть. Но не в ружье она, не в заточке. В душе... или еще где, назвать не берусь. Но в нас. Это точно. Это проверено. Не веришь? Что ж, приметь, во что выливается твоя ненависть и во что моя. Твоя в кулаки, в кулаках она и гаснет. Моя - в долготерпение. А долготерпение - это не смирение отнюдь. Это, в итоге, пуля. Тебе нужны примеры? К слову, ты, конечно, глух, да? Примеры - тайна моя. И все же... Никто никогда ничего не докажет! Слушай! Помнишь капитана Толмачова? Как он выжимал из меня масло, помнишь? Он ведь чего хотел? Он хотел - да ладно, догадываешься! И вместо того, чтобы меня... сам угодил, козел, в задницу! Помнишь, перед половодьем махнул он  по Лене? “Эх, прокачу!” И куда? Загулял в полынью, к рыбам на свадьбу. Так что, Костик, не робей. Нам, Никулинским, не привыкать. Мы и смерть посылаем по указанному адресу. 
К о с т и к.   Заказным? 
Ф е д ю л я.  Не письмом, не телеграммой. А живой молнией. 
К о с т и к.   Пошел бы ты, Федюля, знаешь куда?!
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Ребята, угомонитесь! 
К о с т и к.  С ним всегда так! Путем и не выпьешь! Кладбищем умоет. В могилу сведет. Черт бы его побрал!

За дверью отрывисто залаяла собака.

Ф е д ю л я. Чужой!

Костик достал из под Федюлиной койки ружье, положил его на свою, под небрежно взведенную на одеяле складку.

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А без этого нельзя?
К о с т и к. Без этого? Вы думаете, доктор, он приволокся сюда  ради ваших прекрасных глаз?   
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Комплименты в следующий раз!
К о с т и к. Прослышал - спирт на борту, вот и приволокся!   

ЧУЖОЙ                                          

В каюту вошел незнакомец. Ружье за спиной, на поясе финка с наборной ручкой. Потер ладони, потрепыхав висюльками-рукавицами, подвешенными на резинках к обшлагам телогрейки. 

 Р о г ы ч а е в. Будем знакомы! Алексей Рогычаев! Я с зимовья, тут недалече. 

Понес руку, угадывая старшинство. Сначала Костику.  “Будем знакомы!” Потом Федюле. “Рогычаев!” Обошел тумбочку, и к Татьяне Сергеевне. “Приветствую, Алексей!”

Присел на табуретку. Поправил ружье, чтобы не мешало прикладом. Опустил в ноги рюкзак. Выжал в горсти бороду, без потери для упрятанного в ней серебра. 

Р о г ы ч а е в.   А вы с дамой... Хвалю! 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Я доктор. 
Р о г ы ч а е в.   А я  моряк. Что это меняет во глубине сибирских руд?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Я настоящий доктор! Он заболел… Федюля…  Вот меня и вызвали...
Р о г ы ч а е в.   Вызвали и вызвали... Зачем кипятиться-оправдываться?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Вы, Алексей, на Деда Мороза похожи. Вам согреться - не во вред.
Р о г ы ч а е в.   Греются из нутра.

Костик поднялся с койки.

К о с т и к.  За гостя и не грех выпить.
Р о г ы ч а е в.  И гостю не грех. А то гость до костей сомнамбула, и ни на грамм человек.

Взял стаканчик, протер усы и с легкостью таежника вобрал в себя питье.

Р о г ы ч а е в.   Да-а-ах! А мне сегодня, братишки, сороковником стукнуло. Круто это, круто, когда так,  ни с того ни с сего, бац, и готово! Жили - жили и дожили!..  Пятый десяток. Да-а-ах!.. Спасибо за угощеньице. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   С праздничком! 

Костик разлил остатки по донышкам, чокнулся с Рогычаевым  и поспешил на выход. 

К о с т и к. Я за припасцем. Обмоем праздничек. Выпьем раз, выпьем два, чтоб кружилась голова.
Р о г ы ч а е в.  Поэт?
Ф е д ю л я.   Это иногда на него находит.

Рогычаев внимательно посмотрел на Федюлю, словно пытаясь что-то вспомнить.
Федюля также внимательно посмотрел на него, и вернулся к карандашному наброску – к женскому портрету,  над которым некоторое время уже работал. 

Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Встречались?
Ф е д ю л я.     Сибирь большая.
Р о г ы ч а е в.  Как океан. Идешь-идешь, суши не видишь. И вдруг вахтенный на клотике: “Берег! Берег!” В этой ситуации и чужой берег - великая радость. Вот как сейчас. Как здесь. На чужом берегу, а душа - греется, отмерзает.  
 Ф е д ю л я.   Костик принесет добавки, станет совсем тепло.
  Р о г ы ч а е в.   Я к вам не по-пустому. Так что не будем!.. Примите привет от Лени Красильникова, из Кузьминок. Мы с ним в зимовье напару живем.  Белкуем понемногу.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Сколько же вы там  выпили?
Р о г ы ч а е в.   Было.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Тяжко?          
Р о г ы ч а е в.   Не знакомо?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Сейчас Костик вернется. Полегчает.
Р о г ы ч а е в.    Вот вы о чем…
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   О чем же еще? О мировых проблемах?
Р о г ы ч а е в.    Да сорок мне, сорок! Не понимаете? А жизнь...
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Не у каждого слаживается.
Р о г ы ч а е в.   Слаживается - не слаживется! Жизнь - не кубики! У меня жизнь - подмечу для верности - как раз всю жизнь и складывалась. Эх, и боевито гулял я, милая вы моя женщина!  Под килем семь футов и форштевнем  брызги разбрасывай! Эх-ка! Подперло - сорок. Снегом проросла шевелюра. Да и времечко на дворе, снегом засеянное. Белкуй! Отоваривай отпуск. Но тоска, тоска! Вдруг повалит, как тот же снег, и хоть умри на месте. Утеряно, все утеряно! Сорок - и никакого события! Как с морскою границей. Своя территория - нейтральные воды – загранка... Вода, сколь не изучай  ее сквозь окуляры бинокля,  везде одинаковая. Та же свинцовая угрюмость, та же неторопливая волна. Кинься в эту воду,  те же несколько минут  определены тебе до разрыва сердца. А тут - сорок лет, и ничего! Глушь - смурь - тишина!.. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н  а.  Знакомо...  Местная…
Р о г ы ч а е в.   Местная – уместная! Можно подумать, я без понятия.  Я о вас еще до вашего рождения наслышался. От бабушки-дедушки. Будет, мол, у Кима Кудесника внучка-пра-правнучка, краса ненаглядная. Как соберется на Земли Обетованные, знайте, время настало. Пройдет узаконенный срок для рождения ребенка, и ждите Нового Пришествия.
 Т а т ь я н а  С е р г е е в н  а.  Очень остроумно!
 Р о г ы ч а е в.   Со стариков какой спрос? Не я сочинял. По сказкам я не мастак, а вот курс проложить… Могу быть проводником. Хоть до Хайфы. Я ведь моряк-загранщик. По морям – по волнам, нынче здесь – завтра там. По молодости не в речники махнул, как другие, а в мореходку, и “прощай, любимый город,  уходим завтра в море”.  Море - это не Киренга и не Лена.  Море!..  Бывали?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    На Рижском взморье...
Р о г ы ч а е в.   Рижский залив - не море. Я вам больше скажу, даже  Балтийское море называют Балтийской лужей. А вы - “пляж-пляж, золотой песочек!”
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Ничего подобного я не говорила.
Р о г ы ч а е в.     Еще скажете.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Ничего такого я не скажу.
Р о г ы ч а е в.   Давайте на спор. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Уймитесь, Рогычаев!
Ф е д ю л я.  Она  замужем!
Р о г ы ч а е в.   Я... я  без намерений. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Вы женаты?  
Р о г ы ч а е в.   И да, и нет, сейчас трудно сказать. Мне печать нужна была для паспорта, чтобы в загранку ходить. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Ох, мужики! Как это так? Жить и без любви?
Р о г ы ч а е в.   Да не живу я, Танюша! Можно вас так называть?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Называйте так,  если вам легче от этого на душе.
Р о г ы ч а е в.   Старый, да?
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Глупости!
Р о г ы ч а е в.    Хотите без глупостей? А если без глупостей, то... Не живу я вовсе! Не живу я!.. Разве это жизнь? Сороковник, и никаких событий! А любовь? Была у меня любовь. Как без любви? Я о настоящем говорю. Из-за меня... из-за любви неразделенной, можно сказать,  одна девчушка тут даже... 
Ф е д ю л я. Вешалась? 

Рогычаев отстраненно посмотрел на Федюлю.

Р о г ы ч а е в.   Скажешь, паря, не подумав. Потом душа болеть будет. Эх, чего там! Не будем старое вспоминать, нервные клетки не восстанавливаются.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Это на Балтике не восстанавливаются. А у нас, в таежной сутеми... у нас тут они восстанавливаются. Что им еще  делать здесь? Или от скуки сходить с ума. Или восстанавливаться. Поверьте мне, я врать не буду. Все-таки врач.
Р о г ы ч а е в.    Отчего же,  не поверить. Мы люди темные,  врачу на слово горазды верить.  
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Тем-ны-е… По вам, Алексей, не скажешь, что вы - темный. 
Р о г ы ч а е в.   От вас ничего не скроешь, Танюша. Родом я, правда, из Кузьминок – глушь глушью. Но отсюда по молодости лет рванул в Северную столицу, а там - мореходка и все остальное. Догадайтесь, кто я теперь по званию буду?
        Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Небось, капитан дальнего плавания?
Р о г ы ч а е в.   Чиф!
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А кто это такой?
Р о г ы ч а е в.   Старший помощник.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Неплохо. Что же  вас забурило в тайгу? Погнали с мостика?
 Р о г ы ч а е в.    Э-э, Танюша, как же это так, с мостика? Мы же, родная, просолены в морской купели, как сельдь. Нас куда ни кинь, хоть рылом в огород, все равно курс норд-ост, машинный телеграф на “полный вперед”  и в открытое море по штурманской прокладке.    
        Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Почему же вы здесь? Не у машинного телеграфа?
Р о г ы ч а е в.    Да, отпуск у нас. На  весь экипаж в один срок. А отпуск - ба-а-ль-шой, Танюша!
        Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Как у медведя, когда спячка?
Р о г ы ч а е в.   Похоже. Мы же, родная, если в плавании, так без выходных. Вахта - в “солому”, вахта - в “солому”. 
        Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    “Солома”?
        Р о г ы ч а е в.   По-нашему - в койку. Я имею в виду - сон, ничего прочего. 
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Догадываюсь.
Р о г ы ч а е в.   Отгулов - нет, вот и накапливаются отпускные. На тот еще отрезочек времени. А куда потом с этим отрезочком? Ни друзей, ни знакомых на берегу. Ну и... Море отпустит, тайга притянет – и вываливаешься, как за горизонт,  за грань времени. Здесь-то, у вас, как на том свете, времени нет. Полное безвременье, по-нашему – штиль. Спускай паруса и – живи надеждами на счастливый случай. Авось подфартит… Нам бы, Танюша,  попутный ветерок, а курс - не беспокойтесь! -  мы проложим, не мешкая.
Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Красиво сказано. Будто вы и по сказкам мастак, Рогычаев. А?
Р о г ы ч а е в.  Не пишем… Э-э,  да у вас здесь гитара!

          Рогычаев снял гитару с гвоздика. Проверил настрой инструмента. Прежде чем сесть на табуретку,  прислонил ружье к Федюлиной койке. Подвернул колки, подлаживая семиструнку под свой голос.  И басовито затянул:
               
                                     У компаса нет для нас
                                     лишней стрелки про запас.         
                                     У компаса правило:                   
                                     курс - “туда”, 
                                     хоть рвись - “обратно”.
                                     Уходить легко,
                                     а приходить приятно.
                                      
                                     Возвращаемся к жизни,
                                     возвращаемся к жизни,
                                     и к любви, 
                                     если жизнь - любовь.                                      
                                     А над нами
                                     звезды нависли,
                                     как гирлянды
                                     непонятых слов.
                                     
                                     Возвращаемся к жизни,
                                     ребята,
                                     и к любви возвращаемся
                                     вновь.
                                     Что нам нужно,
                                     и много ли надо?
                                     Только жизнь нам нужна
                                     и любовь.  

       Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А вы душка, Алексей Рогычаев.   
       Р о г ы ч а е в.   Вот не думал. Просто - баловник я природы, вот и все.

       Рогычаев положил  ногу на ногу, усадил на колено гитару и стал наигрывать мелодию, косо поглядывая на Федюлю, который продолжал что-то рисовать, полулежа на койке.

       Костик выявился в проеме двери с бутылкой спирта.

       К о с т и к.   Будешь? Или как? 
       Р о г ы ч а е в.    Каком  вниз.                                                                                                                        
       К о с т и к.    Значит, не разбавлять, позабавишься чистым?   
       Р о г ы ч а е в.    Грязное отпил.

       Костик плеснул  в подставленный стопарь.

      Р о г ы ч а е в.  Будем жить! И никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!
      К о с т и к.   Будем! Однако не перевирай Маяковского, он этого и на том свете не любит. Просил ведь перед самострелом - “Не делайте под меня, делайте под себя!”
     Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Костик! Не приставай!
     Р о г ы ч а е в.   Оки-доки! Кто-то тут нами брезгает. Или мне мерещится?

     Он поднялся с табуретки, протянул Федюле стаканчик.

      Р о г ы ч а е в.   Не обижай! Кто не пьет, тот по нашим, морским верованиям, слушает лишнее.  Или… уже набрался  - под завязку?
      Ф е д ю л я. Это у нас? У Никулинских? Под завязку? 

       Рогычаев рассматривал  нарисованную им картинку – графический портрет женщины.

       Р о г ы ч а е в.    Эк-ха, братишка! Твоя препо-даваха  и не смахивает на Танюшу.

       Татьяна Сергеевна порывисто схватила рисунок. Действительно, не очень похоже. Отдаленное сходство есть, но... 

        Р о г ы ч а е в.  Танюша! Карандашику ли поспеть за мимолетным видением чистой красоты? Вглядитесь в себя. У вас  глаза... Разве способен ленский тихоход  ухватить их сияние? Моряком надо быть, чтобы увидеть их в истинном свете.
       Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Из какого это заграничного фильма про любовь?
       Р о г ы ч а е в.  Танюша! Не  верите, обратитесь к зеркалу. Слово моряка, у вас глаза цвета морской волны. Такие бывают лишь у русалок.
       Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     А встречали? 
               Р о г ы ч а е в.     Русалок?
       Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     Их  самых, Андерсоновских.
       Р о г ы ч а е в.    Наше дело – морское. Курс – туда, хоть рвись обратно.
       Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     В Копенгагене, наверное, пересеклись по курсу?
       Р о г ы ч а е в.   Э, нет, Танюша. Меня на ваших познаниях не проведешь. Каменная баба есть и в Таллине. Я о настоящих русалках. Не поверите, а ведь они существуют. Есть такое место в Риге, на выходе из Даугавы, там, где вода уже соленая... Так там они собираются. Ну-у... как на дикий пляж. И вытворяют по ночам... вытворяют... С одной я  даже пообщался. 
       Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Давно это было?
       Р о г ы ч а е в.  Поди,  в мае.
       Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Сейчас она, небось, на девятом месяце.
       Р о г ы ч а е в.   Скажете, Танюша. Я о романтике, о возвышенном, о любви с первого взгляда. У русалок, учтите, только так.  Влюбляются, и ни в зуб ногой!
      Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Хвостом!
      Р о г ы ч а е в.    Хвостом? Чего так?
      Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Хвост у них вместо ног, Алексей. Или за любовными играми запамятовали? 
      Р о г ы ч а е в.   Ох, уж эти женщины! Все видят, все подмечают. Подумаешь, хвост. Не морж все же усатый, русалка! Красы необыкновенной. Посмотрит - рублем одарит. 
      Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А вы душка, Алексей, если не миллионер.
      Р о г ы ч а е в.      Я не душка, Танюша, и не миллионер. Русалки наличные не носят – карманов нет. Просто я всю жизнь прожил среди людей, и никогда не был лишним.
      Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   А я вот - лишняя.
      Р о г ы ч а е в.   Вы не лишняя, Танюша. Ох, как вы не лишняя! Загляните мне в сердце, увидите.
     Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Соблазняете?
     Ф е д ю л я.  Она замужем!
     Р о г ы ч а е в.   И я - по бумагам – женат. Но сердцу не прикажешь. Загляните в душу мою,  сердце открыто для каждого!
     Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   В вас, Алексей, бродят морские волны. Что я увижу в вашем сердце, кроме воды?
    Р о г ы ч а е в.   Любовь, Танюша.
    Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.    Вам еще выпить надо, Алексей. Вам это на пользу!
    Р о г ы ч а е в.   Перельете! 

    Рогычаев перехватил ее руку, направленную к бутылке. Погладил успокаивающе, не стесняясь Костика и Федюли.
      
   Федюля взял чистый лист бумаги и снова погрузился в рисунок, что-то бормоча под нос
   
   Ф е д ю л я. Однако памятью слаб, слаб ты памятью, Лешка! А кто памятью слаб, тот слаб и сердцем. 

  РАССКАЗЧИК ФЕДЮЛИ                              

  Федюля не был памятью слаб. Память его проявилась на листе ватмана, разумеется, не Татьяной Сергеевной, а Валюшей, старшей сестричкой: ее продольной складочкой на переносье, глупенькими - так уж ли глупенькими? - ямочками на щеках, смешинками в зрачках. 
   Складочка на переносье, ямочки на щечках, смешинки в зрачках... И все же мертвая! 
   Да и какой ей предстать перед тобой, морячок, если снасильничали, если вешалась?
   Было так... Пили - ели - веселились. Маманя впервые после исчезновения отца нарядилась тогда, в  цветастые  шелка, хранимые в шкафу. Впервые гляделась тогда прежней, без визгливой слезы в голосе. 
     Было так... В Кузьминки, на побывку к родичам, прибыл морячок с Балтики. Загранщик Лешка. А с ним дружок его неразлучный Коля-Нос. Из Кузьминок шастали они к никулинским, мостились к маманьке и сеструхе. Маманька и подалась Лешкиным ухаживаниям. А Валюшка, как выяснилось, тоже в него врезалась, хотя Лешка рядил ей в кавалеры Колю-Носа. Не полюбился девчонке Коля. Лешку охотила. И выохотилась...
     Маманя вроде перебрала. Прилегла. И он, Лешка-загранщик, вскоре прилег... Но напротив. К Валюше. А Валюша... Валюша не спала. Валюша дождалась, получается, своего часа. Грудью - о его золотые галуны. Щекой - о его шкиперскую бородку. Руками - за шею, притянула к себе - “Любый!..”
    Тут и Коля-Нос подвернулся. Приволокся, весь в снегу, с полночных игрищ. Видит - такое дело. И переусердствовал в дружбе. Нырнул под одеяло к мало понимающей по отключке маменьке и сделал свое охотничье дело, чтобы  на утро не кричала  она Валюше - “Позор!”
А потом Валюша опомнилась, застыдилась. И кинулась со двора. Куда? Сама без понятия. Кружило ее, как суводью, несло вдоль ледовой реки. А там, у тракта, приметили девчонку кузьминские, бывшие одноклассники, алкогольным градусом разгоряченные.  “Ах, ты, девка - мата! От нас нос воротишь, а ему, с Европы, - пожалуйста!” Все проведали, змеиды, либо догадывались. Злость их тяготила.  Набросились на Валюшу. И давай давить из нее воздух. 
      Не осилила себя Валюша, когда очнулась. Одна-одинешенька, и никого вокруг. А внутри - стыд! стыд! стыд!  Жжет, выворачивает. Не выдержала. И через перепад чувств - в смерть - вешаться!  
     Проезжий шофер, Юркин-младший из деревни Орлова,  вынул ее из петли, отвез на ЗИЛе в медпункт. Но там - что? - волшебники? Ноги-руки обморожены, резать их скальпелем. Отправили сестричку  в Киренск. Но и в городской больнице волшебников отродясь не водилось. 
     Те не волшебники, эти не волшебники, а Валюши нет. И все, что произошло с ней, - сплошная ошибка.
     Он, Лешка-загранщик, может быть, по ошибке... 
     Ты, Валюша, может быть, по ошибке... 
     Маманя из ума, как положено ей по ее ошибке... 
     А ему - ему, Федюле, самому младшему, проясните, куда ему по его ошибке?  Жжет его, милые вы мои, крапивная мысль: мы всей семьей для него, Лешки-загранщика, выслужились, подвели живехонького, ухоженного, будто под рученьки, к праздничку его, к сороковничку. Ему праздничек, надежды на будущее, а нам – воспоминания и слезы. 
    Где же тут справедливость?

    ССОРА                                                                                               
     
     Рогычаев поднялся с табуретки, глянул искоса на рисунок, завершаемый Федюлей.

     - Да-а-ах! И эта неказиста.
     К о с т и к.   Что ты понимаешь? Он почти Шагал! Татьяна Сергеевна говорила. А она понимает, что говорит. 
     Р о г ы ч а е в.  Я - нет?
     К о с т и к.  У тебя пьяный язык.
     Р о г ы ч а е в.  Тогда послушай, что я тебе скажу по-тревезому. Из дружка твоего Шагал, как из меня Шаляпин. Я Шагала!.. Я лично с Шагалом!.. Если ты хочешь знать... Лично с ним пил на Эйфелевой башне.   
    Ф е д ю л я.     Он, полагаю, непьющий. 
    Р о г ы ч а е в.    Пьющий! Непьющий! Много ты сечешь на своем ленском корыте. Он... он малопьющий, но пьющий. Факт мною проверенный. 
    Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  На чем же вы сошлись, Алексей? На взглядах об искусстве? На “штурманской прокладке курса”? На “машинном телеграфе”?
     Р о г ы ч а е в.   Шутить изволите, Танюша? На чем с ним не сойтись, как не на любви к России?! Он же наш насквозь человек, хоть и по-французски шпрехает. Услышал русскую речь, вот и подвалил к нашему столику. “Как живем, как можем?” - интересуется. Так и отбарабанили, борт о борт,  всю ночную вахту. 
    Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Он тоже барабанил?  
    Р о г ы ч а е в.    Та-ню-ша! В нем та же музыкальная тональность, что и во мне. А не веришь, иди - спроси у него!
   Ф е д ю л я.   С этого и начинал бы, паря, вешать лапшу на уши.
    Р о г ы ч а е в.   Не трави концы, пацан! Я начинал, как все! С нуля! С такого же ленского корыта! Пройди моими путями, тогда и поговорим. Отсюда в загранку - это тебе не соболя в глаз. Доходит? 

    Федюля промолчал

    Р о г ы ч а е в.   Да, согласен, из какой Роттердамушки легко шлепать домой. Рейс удобистый - “на коротком плече” называется. А в круговорот Земли нашей? Тошниловка! Гнусь! Накручиваешь на винт милю за милей. Наши, морские мили. У вас здесь мили на километры мерят. Дикари!  Так вот, накручиваешь, а им, милям нашим, как в космосе, имя одно - бесконечность. Наконец дождались, впереди маячок. Не бакен ваш! Маячок - глаз родного порта! Причалишь и баста! Весь мир позади... Там себя показали, тут покрасуемся.

   Рогычаев, утверждая себя,  поволок из  Федюлиных пальцев лист ватмана. Но - захмелел! - нерасчетливо поволок. Карандаш побежал вниз по рисуночку, подпортил  тускло выявленное лицо женщины.

Федюле была интересна реакция Лешки-загранщика. Вспомнит ли он, этот посланец смерти, пусть уже не Валюшу, а маманьку его, изображенную на втором рисунке.

          Но не врубился Рогычаев в рисунок. 

Р о г ы ч а е в.  И гуляем! Морячку положено, как прокаженному. Девицу привечаешь заграничными шмотками, официанту делаешь “шмайс”. За все уплачено. Се-ла-ви, как говорят Шагалы, когда говорят на французском языке. А по-русски - такова жизнь! Жизнь, пацан! Жизнь! А в жизни как? В жизни все есть. И шмотки заграничные, и  выпивка. А жизни... жизни самой... как не было, так и нет! Или… я ее  за этими милями-километрами не увидел. И за это ты меня не уважаешь? Слову не веришь? А ведь я тебе честное слово даю - пил с ним, пил с Шагалом, на Эйфелевой башне! И чокаясь, и на брудершафт. А ты не веришь.  Фома ты неверующий после этого, Федюля!  
         Ф е д ю л я.  Я не Фома. 
           Р о г ы ч а е в (держит на отлете лист бумаги).  И не Шагал!  Не обижайся, пацан, но и эта...  на Танюшу... не очень. Да и постарше выглядит.  Одна молодуха, вторая старуха. Рисуй третью, возрастом  промежду двух первых препо-давух. А мы пока выпьем.
     
 Пошатывало Рогычаева над тумбочкой. Хотел рукой к бутылке, а не вышло. Уронил ее на пол грифом гитары.
   
            Р о г ы ч а е в.  Та-ню-ш-ш, мы с тобой два сапога - пара. Невезуха нам - мать родная! 
   Ф е д ю л я.  Она замужем!
   Р о г ы ч а е в.  Замужем – не замужем, какая разница? Брак закрепляется на небесах, а не в ЗАГСе. Там, на небесах, и Шагалами становятся. А не в снегах. Ясно? Тоже мне, художник, от слова – худо! Танюшу деревенской бабой изобразил, в платочке. А ты видел  ее хоть раз в платочке?

    Свое разочарование Татьяна Сергеевна выразила тягучим вздохом и неуверенно протянула руку за бутылкой. Но ее не оказалось на прежнем месте. 

     Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.     А выпить? 

     Р о г ы ч а е в. (Костику).  Кореш! Неси сюда еще одну полшу! Гулять, так гулять! За все уплачено будет!  
    К о с т и к.   А не переберешь?
    Р о г ы ч а е в.  Я не фраер!
    К о с т и к.   Но тебя уже кинуло на борт.
    Р о г ы ч а е в.  Сказано тебе, я не фраер! И помни - к тебе не торговаться пришли.  Во-о-о! Бери-принимай с моего борта на свой причал. Все, что настрелял, твое. Весь рюкзак! По-честному, а-а? Я - человек,  кореш! И ты подражай! 
     К о с т и к.  А чему подражать? Что за невидаль такая в твоем рюкзаке? Пару собольков, горностай-альбинос, сколько-то белок. Но не аккуратные, не аккуратные. В крапинку-дырочку.
     Р о г ы ч а е в. Очумел? Да я  в глаз без промаха бью!
     К о с т и к.  Это - если кулаком да по хулиганке. 
     Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Костик! 
     К о с т и к.  А что, доктор? Проверим гостя? Каким это он из Европ своих к нам в тайгу приперся, а? Или в ваших Палестинах другого мнения люди?  
    Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.   Годи!  Не приставай к человеку, обидится – разнимай вас потом.
    К о с т и к.  Он обидится, доктор? Это я обижусь! Он мне соболишек, да? А зачем они мне, порченные, в крапинку-дырочку? По пьянке сделанные.     
    Р о г ы ч а е в.  Ты сам по пьянке сделанный, порченный, в крапинку-дырочку! 

    Рогычаев бросил гитару на кровать к Федюле, и – нащупывать ружье. 

    Т а т ь я н а  С е р г е е в н а.  Алексей, прошу вас, успокойтесь.
           Ф е д ю л я.  Не боись, Татьян Сергевна! Это как игра - таежная дуэль. Постреляют, но не до смерти. Так у нас принято, если не трус.

        Рогычаев покопался в левом кармане телогрейки, взвесил на ладони пяток патронов. 

      Р о г ы ч а е в.  У меня тут на зайца... дробь.
      
      Костик опоясался патронташем.

      К о с т и к.  И у меня на зайца.   
      Р о г ы ч а е в.   Без обмана?
      К о с т и к.  А говоришь “свой”. Чужак ты, моряк дальнего плавания! 

      Р о г ы ч а е в.   А чем подсвечивать будем?  Темно как у черта в заднице. А-а-а!  Идея! Факела! Сообразим на двоих.

     Рогычаев свернул в трубочку оба рисунка, заткнул их за пояс, изломав бумагу у финки с наборной ручкой.
 
     Р о г ы ч а е в.  Федюль! Не печалься и не хмурь бровей. Все равно  препо-давухи твои на Танюшу совсем не похожи. (Повернулся к Костику).  Тебе, кореш, будет та, что постарше. Мамка-оберегательница! Мне молодуха - жаркий рот и два уха! По справедливости, да? 
            К о с т и к.  А спички у тебя имеются?

   Костик поискал на железном угольнике-подсвечнике, над Федюлиной койкой, коробок спичек.
                                                     
   Р о г ы ч а ев.  Да есть у меня спички! Кто по тайге без спичек бродит? 

   И пошел из каюты. 
   Костику самое время поспешить за ним, повиниться в непреднамеренной задержке. Но Федюля... Федюля... Занедужил. Бормочет, как наговаривает.

      Ф е д ю л я.  Он, хромосом этот, послал на смерть мою Валюшу. Ты отправишь его за ней.
      К о с т и к.  Не подправляй мою руку, шаман! 
     Ф е д ю л я.   Рука в тебе не твоя, паря. Моя рука в тебе. 
      К о с т и к.  Чокнутый ты придурок! И лечить тебя от расстройства мозга - кулаков не хватит. Медицину тебе подавай…

 Костик взглянул на Татьяну Сергеевну: голова на груди, глаза закрыты -  умаялась, спит...  Махнул рукой. И к иллюминатору. Как там Чужак?   

РАССКАЗЧИК КОСТИКА                                         

Костик несколько побаивался за Чужака, как бы тот не нарушил правила таежной дуэли. Все-таки это игра,  до легкой крови.  Кинется еще,  дуралей, под выстрел. А надо по-умному переждать, оклематься, трезвея на морозе,  выцелить точненько и на спуск нажимать без горячки. Нет тут такого, чтобы лишь бы палить. Ювелирная работа.  
          За себя он мало волновался. Не впервой на дуэли такой, в Сибири узаконенной, ему забавляться. Главное тут - себя поберечь, без нужды не выстревать на мушке, а уж его, противника, и поджарить легонько: оторвать клок ватника, срубить с головы шапку. Потом можно и на мировую. Так принято в диком их краю, до развлечений охочем. Но иди-раскуси, принято ли так по Европам, где приноровился шастать Рогычаев. Был таежник, и весь в морячки вышел. А они, морячки эти, если судить по фильмам, на распыл идут в полный рост, лишь бы покрасоваться тельником и бескозыркой.

  
  Рогычаев пританцовывал на Ленском льду, с первой спички поджигая бумажные факелишки.

РАССКАЗЧИК РОГЫЧАЕВА                           

Костик-чехвостик! Мили на километры мерит, мудило. Мерь – не перетрудись глазом. Испортишь его здесь снежной искрой, век не видать себя в дальнем плавании, с заходом в “братский” на шмотки порт. Салага! Тебе, шмотки, понятно, подай. Шмотками, не ропщи, отоваришься в море. А жизнью? Жизнью, салага, не отоваришься ни на “коротком плече” - где-нибудь у финнов либо шведов, ни на “длинном” - хоть в какой их карнавальной Бразилии. Жизнью - учти и помни, пацан! - отовариваешься в нашей домотканой деревушке. Входишь туда как по фарватеру, в полном флотском  обмундировании. А для развития куриной слепоты - у местных при виде золотых галунов эта болезнь часто встречается - цепляешь на плечи погоны. И восходишь на уровень Председательской дочки. Тут и начинается жизнь. День за днем в пьянках-гулянках, сеновал - застолье. А когда отпуск катится к закату, родственные чувства закрепляются родственными словами.
          - Блюди себя, друг, - наставляет тебя за штофом Председатель. - Помни о чести Краснозвездной Балтики. А то знаем мы вас,  поганцев. В каждом порту по девахе. А у меня дочка одна-разъединственная...
          - Э-э! Друг ты мой дорогой! – отвечаешь с достоинтсовм. - Знал бы - не говорил, вентиль! Порты есть - да. Но они для загранщиков. А нам, военным... Нам  на  чужой берег спуск запрещен. Мы насквозь для берега засекреченные.. Ходим, как челноки на ткацкой фабрике, туда - сюда - обратно. Вы – в снегах, а мы – подо льдом. Подо льдом да с песней. К ним... туда... На атомной… На подводной… Догадываешься?  А там, подо льдами... там... как в нашей песне... сам сочинил.  “И никто нам не подметит, где подлодка  НЕ ВСПЛЫЛА...”  Словом, ручкуемся, и имей в виду: выявлюсь из спецзадания - ваш, и прямым ходом в ЗАГС.
        - Сельсовет...
          - Хорошо. Уговорил, пусть будет по-вашему. Не выявлюсь, ставить тебе, друг ты мой дорогой, бронзовый бюст, скромно отметим, героя секретных горизонтов. Так что, “прощай любимый город, уходим завтра в море...”
         И уходил... 
          Лешка, сколько ты ни уходил в море, ты - “это” не тонет - всегда, мудак, возвращался. За жизнью возвращался.
 Ради тряпок и жратвы можно было и там остаться.
 И Коля-Нос, кореш твой, одной с тобой волной просоленный, уходил. И тоже возвращался. Жизни хотел - вот и возвращался. Оба умные, когда не дураки... Вы телеграммки слали по известным адресам “на  задании по спецзаданию” и ехали по неизвестным адресам. Артисты! И все спектакли - сплошная импровизация, без единой репетиции! И ведь уверен ты, Лешка, душа морская, что пусть не бронзовый, пусть гипсовый, но стоит где-то бюст с твоей фотокарточкой, председательской волей обеспеченный. Стоит себе, родимчик, выставляется в укромной точке. С уважением поставлен, как герою. А здесь, на ленском их корыте, какое уважение? Ну-у, Костик? В подплаве гибнут всем экипажем. А приспело мне в одиночку, что ж...  корешей в этом деле не подведу. Выходи уже, отгребись от мамкиных сисек, пацан! 

                                                
             СХВАТКА                    

     Рогычаев поднял двустволку, грохнул дуплетом.

     Р о г ы ч а е в. Выходи, пацан! Я как динозавр уже, не переживу ледникового периода! 
     И накликал. Дробью шарахнуло по факелишкам, бросило их на лед догорать. 
     На барже завыла собака.
    
             Р о г ы ч а е в.  Ах ты, сукин сын! Не по уговору!

     Снарядил ружье, взвел курки.
     И опять  как жахнуло – нет, не с баржи,  с противоположного берега реки.  Пулей. Прямиком в ногу. В мякоть, повыше колена.   
Рогычаев засек вспышку. Приклад к плечу, палец на спуск. Выпалил разом из обоих стволов. И ничком  на лед. Отвалил от догорающих факелишек. Обогнул прорубь. И потек вдоль баржи на новую позицию. Пристроился за сугробом, примечая Костика, скакнувшего на лед с баржи. 
     Костик.   Живем? 
     Р о г ы ч а е в.  Мне это занятие еще не надоело. 
     К о с т и к. Тогда не высовывайся. А то собаку он мне с первого выстрела подстрелил, чтобы на след не вывела. Башковитый, гад. Кто?  Да, шатун-якут...  Водится здесь один такой чокнутый...
     Р о г ы ч а е в.   Одна извилина, и та прямая, как Невский проспект?
     К о с т и к. Хуже... Но не будем. Ты вот... Ты загребай вправо и время от времени постреливай, чтобы вызвать внимание на себя.   А я... Я  кругом.  
     Р о г ы ч а е в.   Понял.
     К о с т и к.  Главное, патронов не жалей. А уж за меня не боись. Я ему яйца вырву! Про спирт пронюхал, повадился сюда, паразит!  Э-э, да ты... (Рука Костика попала в какую-то влажину на ноге Рогычаева.) У тебя штаны мокрые.  
     Р о г ы ч а е в.   Кровь!
     К о с т и к.   А я что говорю? 
     Р о г ы ч а е в.   Зацепило чуток.
     К о с т и к.   В этом деле, паря, чуток не бывет. Через малый срок ты уже не жилец, а то и ногу отрежут.   
     
    На палубе баржи показался Федюля.  Осторожно, чтобы не разбередить боль в ребре, он бочком  спускался по трапу.
     Издали громыхнуло. Сгустком дроби шарахнуло о металл, воздух противно заскрежетал. Рогычаев выстрелил в ответ.

     Р о г ы ч а е в.  Надеюсь, попал,   
     К о с т и к.  Паря, кончай с баловством! Ты уже отстрелялся. Двигай на баржу. Там аптечка. Там докторша. Тебе перевязаться надо, а то...
     Р о г ы ч а е в.  Чего?
     К о с т и к.   В жизни раз бывает сорок лет... А пятьдесят?

.   Федюля грузно опустился на снег рядом с Рогычаевым.

     К о с т и к (Рогычаеву).  Стволы передай Федюле, а сам... Там на палубе - ящичек с питьем. Не заради твоих соболишек, но... Дотащишь до каюты?  
     Р о г ы ч а е в.   Спирт тащить - силенок всегда хватит.
     К о с т и к.   И Шатун-якут того же, видать мнения. За тем и приперся. Да вот фотку никому не показывает. 
    Ф е д ю л я.  В лицо его никто не видел. Шатун - на то и шатун. А якут? Прозвище…  “Погоняла” такая, как у сидельников-уголовников с Катанги. Там прежде была лагерная зона. Поди, и паспорт у него есть. И прописка, как у людей. Ходит себе на работу где-нибудь в Усть-Куте, в Бодайбо, отпуск берет на охотничий сезон и промышляет. Целая история ходит по языкам на этот  счет. Да ладно, какая история? Приспело курками щелкать. 
.
      На палубе Рогычаев отыскал ящик, на четверть заполненный поллитровками питьевого спирта, зацепил его железным крючком и поволок вдоль борта. 
Над заснеженной рекой несся Федюлин голос. 
 
     Ф е д ю л я.  Эй! Это правду о тебе говорят, шатун, что ты - сумасшедший псих? Ты псих? Ты сумасшедший? 
 
     “Шед - ши - шед - ши - ши - и - и!” - ворохнулось эхо у противоположного берега, разбилось о каменный откос.

     Вдали вспыхнул ружейный огонек. Вниз по реке покатился дробный звук - словно  в приступе  злости разорвали плотный лист бумаги. 

     Ф е д ю л я.  Чо?  Ты чо сказал, Могила? Так стрелять - это шкурку зазря портить.
     Ш а т у н.  Я те шкурку попорчу!
     (Эхо понесло)  - “чу - чу- чу!” 
     Ф е д ю л я.    Сумасшедший! Беглый псих из дурдома!  Сволочь!  
     Эху раздолье:  “до - о - ма!  но - о - чь!   

    ВОЗВРАЩЕНИЕ В КАЮТУ

    Рогычаев перевалил через комингс ящик со спиртом, стянул зубами рукавицы. Татьяна Сергеевна лежала на Федюлиной койке, лицом к нему, Рогычаеву. Ее коленки остро выпирали под одеялом, которое одним краем сползло к полу. 
    Рогычаев поправил одеяло. И аккуратно, чтобы не потревожить спящую женщину, опустился на табуретку. Подложил в печурку пару полешек. Прикинул - где аптечка? В тумбочке? Действительно, там. Вынул бинт, капсулу с йодом, откупорил ее лезвием финки-неразлучницы. Скинул на Костикову лежанку ватник, стал стягивать унты.
    Тут-то и ударило болью.  

     Р о г ы ч а е в. (С досадой). Не умно! Сначала - что? Поднаркозиться надо, чиф. А потом...
     
     Вылил в себя стаканчик, пожевал, для вкуса, кондевку. Выполз из ватных брюк, остался в кальсонах. Распорол ножом бежевую байку - от колена до бедра. 
     Кривясь от ожога, Рогычаев обработал рану йодом. Смахнул со лба пот, глотнул из “горла” белоградусной, и - мастерить перевязку.

   Р о г ы ч а е в.  Д-а-а-ах, угораздило. Без жгута не обойтись.

   Отрезал кусок марли. Пропустил ее, прокручивая, сквозь ладони. Завязал узлом концы. Финку приспособил под вороток и - наверчивать по кругу, под затяжку. Удавку затянул потуже, кончик лезвия запустил под бинт, чтобы нож не раскрутился назад. 

            Рогычаев присосался губами к щербатому краю эмалированной кружки с водой. Но, втягивая в себя воду, внезапно ощутил нестерпимый холод. Понял, колотит его ознобом, замерзает он, Лешка,  а живое тепло – вот оно! – в двух шагах: Татьяна Сергеевна, казалось бы, такая доступная, в свитерке, с припрятанной на груди рукой, с выпирающими из-под одеяла коленками, острыми, живехонькими...

Ро г ы ч а е в. А ведь мила она, мила. И как дышит во сне. Дышит - как плывет. Ровно, мягко, без всякого беспокойства в мыслях. Везет же людям - так жить безмятежно. 
 
         Рогычаев медленно, без излишнего шума, поднялся с табуретки и шагнул к Татьяне Сергеевне. 

Р о г ы ч а е в. (Тихо).  Танюша! Не обидь. Поверь, не баловства ради. Обогрей! Замерзаю! Спаси человека! Не бросай  за борт. В океане -  всего несколько минут до разрыва сердца. А сердце не для разрыва дано,  для любви...

      Татьяна Сергеевна не ворохнулась, не воспротивилась в дремотном безволии. Покладистая во сне, увела коленки, приняла голову Рогычаева на покатое плечо. 

РАССКАЗЧИК РОГЫЧАЕВА

 Теперь-то и родиться заново можно. И взбодриться, направляя компасную стрелку на манящую теплынь женского тела, такого желанного, такого податливого в ночной полумге. “Спящая красавица, да и только”.  
  Когда долго внимаешь чему-либо, подстраиваясь под надежду, пусть даже обманчивую, то напряжение, как водится, угасает, и мало-помалу проникают в тебя посторонние звуки, изредка голоса и даже полузнакомые лица,  улицы, города – прошлое... И ты неприметно растворяешься во всем этом, чарующем сознание мире, не предопределяя,  куда тебя выведет по штурманской прокладке курса. Несет и несет... Но это приходит догадкой, внезапно, когда  вдруг, укаченный  мыслями,  догадываешься: ты давным-давно прислушиваешься лишь к самому себе, и ничто другое не затрагивает твоего сердца.
        А что его, Лешку Рогычаева, по-настоящему волнует в жизни, если жизни-то нет?
Все по Есенину - “жизнь прошла, как с белых яблонь дым”. Прошла! Прошла! Подотрись теперь ею и выбрось. А если не ты, тогда тобой... твоей жизнью. 
         Да-а-ах, сороковничек. А ведь мы еще кое-что можем. Чем мы хуже других? Чем мы хуже Танюшкиного Мишани? Столько лет замужем – и ничего. Будто лишний он в этой истории, Кимом Кудесником предсказанной. Столько лет вместе, и не разродится. Тут и Земля Обетованная не поможет, если мужик со слабиной.  Тут на помощь небес надо надеяться или… или на лотерейный случай… Случай – не случай, но свело тебя невзначай, Лешка, с Божеским замыслом. Как Моисея с неопалимой купиной. Он не по воле своей.  Ты не по воле своей. Но кто-то ведь свел. А у того, кто свел - планы свои, земному умишку не подвластные...  
Только сейчас, на прицеле у смерти, когда из-за потери крови оказался уже чуть ли не за гранью жизни, открылось Рогычаеву: он теперь не тот, не прежний, естеству подопытный кролик,  не  “по бабам мастак”,  другой... потому и не гребет ладонью наобум, без лоций, по такой податливой коже.  По животу. По бедрам. Ближе и ближе... Туда... в дивные шелка... где...  умри - не живи!.. ближе уже не бывает. Он другой! Он теперь другой! Отчего? То ли излишне кровью-живицей изошел. То ли просветлел внутри, спасаемый от полного окоченения живительным теплом Татьяны Сергеевны. То ли... Но нет, ничего он не содеял - и не намерен содеять! -  против пальцев ее, втекших в пальцы его. Ничего!  “Против пальцев ее я никогда!.. Против пальцев ее, ребята... Костик!.. Федюля!.. Я... Помираю я, братцы... Помираю... Крови разок лишиться - это как души - навсегда...“ 
  Рогычаеву представлялось: он не спит, он наяву пребывает в своих благих думах. Не наносных.  Не от земли. Не от хлеба насущного. От неба. От того высокого неба, которое всегда над нами, на какую ни поднимись высоту. Того неба, от которого постоянно ждут чуда. И он ждет чуда. И Танюша. И Ким Кудесник, пусть сам уже на небе, тоже ждет чуда. Почему бы ему, Лешке Рогычаеву, не стать провозвестником этого чуда? Чем он хуже других? Главное, оказаться в нужное время в нужном месте и не проспать свой шанс. 
  Однако он спал... 
  Время - время... Не покидай его, время. По ту сторону времени нет.

   НА ПРИЦЕЛЕ У СМЕРТИ
 
   В каюту ворвался шатун-якут. Шапка, тулуп, борода. И ружье. В глазах никакой раскосины.
    
   Ш а т у н.  Не ожидали, кролики? Думали, выставлюсь у вас на прицеле. Не за тем охотились. За слухами вы охотились. А я не под слухи рисуюсь, когда смотрюсь в жизни. В жизни все иначе, чем по слухам. 
        
           Шатун наклонился над ящиком с питьевым спиртом. Выбрал бутылку. Откупорил зубами.  Глотнул. 

            Ш а т у н.  Знатное питье, для согрева.
                     
    Рогычаев заскреб ногами по матрасу, вздымая себя по подушке, вслед за испуганной, ничего не сознающей спросонья Татьяной Сергеевной.
    Затылок припер к металлической спинке кровати, руку опустил вниз, чтобы украдкой -  ближе и ближе... Ближе к наложенному на ногу жгуту, ближе к финке - своей неразлучнице.  Ею гвозди в Беса загонять по шляпку - так метко бьет по мишени! 

    Ш а т у н. (Татьяне Сергеевне).   Ты-ы! Ты-ы! Где родилась, там и умри! Ким Кудесник мне не указ! Нечего возвеличивать Земли чужие! Все бы им наше, наше - на дармовщину! Здесь не хочешь рожать, и там не родишь! 

    За бортом баржи бабахнуло дуплетом.

    Шатун-якут открутил барашки задраек,  открыл иллюминатор, пристроился с ружьем, беря на прицел стрелка.

     Р о г ы ч а е в. (Едва слышно).  Умирать нам рановато. Не в Бермудском мы, Бес, треугольнике. Их нечистая сила нас не взяла, а с нашей сам Бог велит справиться!

     Рогычаев вытащил из-под бинтов финягу и выложился в броске. 
            Финяга и сработала.  На совесть. Без промаха. По рукоятку вошла в спину Шатуна-якута.

             Однако смерть свою шатун-якут ощутил не сразу. 
             Он еще повернулся и выстрелил по Рогычаеву.
             Он еще поволокся к двери, чтобы уйти-убраться восвояси.  Но... 
              
               Дверь распахнулась. И оттуда, из черного прямоугольника, набежал на него Костик. Набежал и в упор шарахнул из двух стволов. 
       Потом обернулся к запоздавшему Федюле. И в нерасчетливый замах. Но опустилась рука, обезволила от нокаутирующей тяжести кулака.

               К о с т и к. Эх ты, нашаманил!  Черт тебя подери!
     Ф е д ю л я.  Сказывал, смерть сюда заглядывала. А не  шаманил. Не шаманил я, Костик. Смерти не прикажешь, она без спросу захаживает.
    
     Татьяна Сергеевна, мало-помалу осознавая происходящее,  вела глазами:  от Костика к Федюле, от Федюли к Рогычаеву,  лежащему сбоку от нее.     
     Машинально массировала пальцы, выходила из нервного стресса, врастала в себя, прежнюю. В ту, какою была менее суток назад, в час появления в ее избе Костика. 

     Т а т ь я н а С е р г е е в н а.  Костик!  Вскипяти воду, побольше. И нож приготовь, какой поострей.
     К о с т и к.  Резать будете, Татьяна Сергеевна?  
     Т а т ь я н а С е р г е е в н а.  А если придется?
  
     И в этом - “если придется” - всплеснула вдруг женская, каждому близкая и понятная надежда - надежда на чудотворное “если”...