ОДУВАНЧИКИ
                                            Пьеса в девяти действиях

                                       Действие 1
     Комната. Посредине – стол, празднично убранный. На столе, в центре, торт с пятью горящими свечами. В левом углу – этажерка с книгами, направо – трюмо, слева от него – стул, столик с телефоном. В глубине комнаты – окно, рядом – диван. Отдельно стоит грубо сколоченный стол из досок, на нем – шинели и пилотки. На него все натыкаются. Он всем мешает. Никто не понимает, зачем он здесь стоит, но убрать его никак нельзя. На сцене пять девушек. Все празднично одеты. 
     Первая девушка. Стоит у распахнутого окна и смотрит на улицу.
     Вторая девушка. Прихорашивается у трюмо.
     Третья девушка. Разговаривает по телефону.
     Четвертая девушка. У патефона с пластинкой, читает название, ставит пластинку, заводит патефон, раздается музыка.
     Пятая девушка. У стола, раскладывает вилки, ложки, тарелки. Последние приготовления.
     Первая девушка. (Кричит в распахнутое окно). Гришка, слезь с дерева! Уши надеру! Что? Я тебе покажу – не твоё дело!.. Какое еще тесто!?.. Смотри у меня, жених… (Грозит в окно кулаком, затем мечтательно, с чувством). Девчонки, яблони во дворе расцвели, теплынь-то какая (потягивается, жмурится, затем оборачивается). Любка! Да оторвись ты от зеркала! Ты что, никогда себя так близко не видела?! Посмотри, красотища-то какая!.. Раиса! Девчонки! А, ну вас… (Опять кричит в распахнутое окно). Гришка! Отпусти кошку, балбес ты эдакий!
     Вторая девушка. Люд, а Люд (роется в своей сумочке, а сама смотрит в зеркало и делает разные выражения лица), у тебя есть губнушка, я свою чтой-то не найду?.. Людка! Тебе что, какой-то Гришка-балбес с облезлой кошкой дороже подруги?.. Девочки, как вы думаете, что самое главное в женщине рабоче-крестьянского происхождения, воспитанной на улицах возмущенного Парижа?..
     Третья девушка. (Говорит по телефону): Сережа, у тебя нет знакомого психиатра?
У нас Любка заболела. Стоит перед зеркалом, сама с собой разговаривает и рожи себе корчит. Возмущенный Париж с Профинтерновской подворотни…Мне психиатр?! Ну, ты и хам, дорогой товарищ Сергей!
     Четвертая девушка. (Танцует с пластинкой в руках).
     Вторая девушка. Самое главное в женщине – это губы. Я своими губами могу выразить все оттенки моей тоскующей пролетарской души, а душа у меня – о-го-го!
     Третья девушка. (По телефону). Да что ты, стрелок мой Ворошиловский… Да это брат мой был двоюродный. Да, сродный брат Ванечка… Правильно, Ванюшечка… Ничего я на него не смотрела и не стреляла никакими глазками…Тебе самому к психиатру обратиться надо…А ты-то сам с этой старой вешалкой…Ну, хорошо, уговорил, не вешалкой, не старой… Хорошо, доисторическим экспонатом…Ну, хорошо, хорошо… Ладно, ладно…Вы меня, Сергей, убедили…Вы были не правы…Договорились…В восемь у стадиона…Салют! Но пасаран!..
    Четвертая девушка. (Танцует, перебирает пластинки, подходит к трюмо, делает книксен).
     Пятая девушка. (Заканчивает заниматься праздничным столом и обращается ко всем). Девчонки, кажется всё. Прошу к столу. (Никто не обращает внимания. Она хлопает в ладоши). Ну, девчонки! Люба! Да оторвись ты от зеркала! На нем скоро твое лицо отпечатается как фотография. Рая! Люда!
     Все подходят к столу. Пятая девушка берет бутылку вина, разливает его, поднимает бокал. За ней – все поднимают бокалы с вином.
     Пятая девушка. Ну, девчонки, с праздником!
     Все чокаются.
     Первая девушка. За весну!
     Вторая девушка. За любовь!
     Третья девушка. За счастье!
     Четвертая девушка. За Родину!
     Пятая девушка. За нас, девчонки!
     Пьют. Ставят бокалы на стол. Садятся за стол. Оживление, шум, реплики: «Нож в какой руке держат?.. А это что?.. Мне капустки… Разрешите за вами поухаживать… С удовольствием… Мне этого нельзя, у меня диета…
     Пятая девушка. (Снова берет бутылку, разливает всем вино, говорит). За тебя, Люда.
     Первая девушка. (Встает из-за стола, подходит к стулу, надевает шинель и пилотку, возвращается к столу, но не садится. Обращается к залу). Я, Филатова Людмила Петровна, 1922 года рождения, окончила акушерские курсы. Я очень любила детей. Они такие забавные и беззащитные. Хотела выйти замуж и родить двух мальчиков и девочку. И чтобы братья защищали свою сестренку, когда подрастут, а она чтобы выросла доброй и красивой… Я погибла в 1943 году при переплаве через Днепр. (Задувает свечу и уходит).
     Пятая девушка. За тебя, Люба.
     Вторая девушка. (Встает из-за стола, подходит к стулу, надевает шинель и пилотку, подходит к столу, но не садится. Обращается к залу). Я, Комарова Любовь Николаевна, 1923 года рождения. Я любила музыку, театр, стихи. Хотела поступать в театральный институт. Я любила бегать по лужам после дождя и клубнику со сливками. В майские дни сорок первого я гуляла с парнем в парке, он целовал меня и говорил, что я самая красивая. Меня убило осколком снаряда в ноябре, в Ленинграде, когда я переходила улицу. (Задувает свечу и уходит).
     Пятая девушка. За тебя, Рая.
     Третья девушка. (Встает из-за стола, подходит к стулу, надевает шинель и пилотку, возвращается, но не садится. Обращается к залу). Я, Калмыкова Раиса Пантелеевна, 1924 года рождения. Лазила вместе с мальчишками нашего двора по крышам, гоняла голубей. Я убегала из дома в Америку. Мечтала стать капитаном: море ревёт, палубу заливает вода. И я – на капитанском мостике, у штурвала, в тельняшке и с трубкой в зубах… Меня казнили немцы в январе 1942 года, накинув петлю на шею и выбив ящик из-под ног. А до этого долго били, издевались. (Задувает свечу и уходит).
     Пятая девушка. За тебя, Валя.
     Четвертая девушка. (Встает из-за стола, подходит к стулу, надевает шинель и пилотку, возвращается, но не садится. Обращается к залу). Я, Федорова Валентина Ивановна, 1923 года рождения. До войны жила в колхозе. Наш поезд разбомбили немецкие самолёты в августе сорок первого. Я даже не успела понять, что меня больше нет. И не будет. Никогда. (Задувает свечу и уходит).
     Пятая девушка. (Подходит к стулу, надевает шинель и пилотку, возвращается, но не садится. Обращается к залу). И по земле идёт весна – но по весне идёт война. По сентябрю, по январю – и по всему, что я люблю. Устали люди воевать. Устали люди горевать. Но по-пластунски, словно взвод, паучья свастика ползёт. И я оружие беру, хоть, может, завтра я умру… (Задувает свечу и уходит).
                                                   Конец первого действия

                                        Действие 2
     Деревенская изба. Стол, печь, лавки, кровать сундук, этажерка, рукомойник. Мать моет пол. Открывается дверь в избу, входит Надя, в руках – дрова. Проходит к печке и вываливает дрова рядом с ней. 
     Мать. Ну, куда ты, Надька, прёшь! Натоптала-то как. Ноги вытирать надо. (Подтирает за ней пол).
     Надя. Да что ты, мама, с самого утра ворчишь. Что ты этот пол-то так скребёшь? Война идёт, а она пол каждый день намывает.
     Мать. Война не война, а порядок должен быть. Что же мне теперь, всё бросить и на эту войну в окошко смотреть что ли? Будь она неладна, война эта. Кто её звал-то к нам. (Надя разжигает огонь в печи). Умаялась, поди. Мужиков-то нет. Дрова нарубить некому. 
     Надя. Ничего, мама. Я умею. И совсем не устала. 
     Мать. (Заканчивает мыть пол и подсаживается к дочери, вместе чистят картошку). Вот так всегда. Мне и моя мать, царствие ей небесное (крестится), всегда говорила. Только жизнь наладится, детишки пойдут, мужики наши – за порог. Всё им не сидится. У одного, вишь ты, кулаки всю жизнь чешутся. Уж плюгавый совсем, песок из штанин сыплется, ан нет, петухом на всех наскакивает. Другой жар-птицу какую-то всю жизнь ищет. А тут ещё войны эти. Мужики как с цепи срываются. Кобели проклятые. Что наши, что чужие. Надька, ты вон всё-таки грамотная, книги умные читала. Скажи, за каким бесом война эта нужна? А? Была бы моя воля, я бы всех задиристых мужиков в одно место согнала, да за колючу проволоку. Вот пускай там друг у дружки глаза выклёвывают. (Мать и Надя заканчивают чистить картошку, складывают её в чугунок, заливают водой и ставят в печь). Вот отец твой, работящий, не пьёт… 
     Надя. Ну и темнота ты, мать. Какие петухи? Это же империализм, борьба классов. Фашисты обманули свой трудовой народ, заставили его взять в руки оружие. Но скоро трудящиеся Германии поймут, что их обманули, и направят оружие против своих богатых фашистов.
     Мать. Где уж мне понять-то вас, светлых… Борьба классов, первого с последним… 
Давай на стол собирать. Вечереть будем… (Выходит. Надя наводит порядок в доме. Накрывает на стол. Заглядывает в печь. Входит мать. В руках – крынка с молоком и тарелка с помидорами). Слышь, Надежда, тихо как-то. (Подходит к столу, ставит на него крынку и тарелку, идёт мыть руки к рукомойнику). Два дня без передыху громыхали. Дали, наверное, немчуре этой под зад коленом. 
     Надя. Лучше бы мы, мама, уехали. Беженцы-то, слышала, что говорили. Страшно совсем. 
     Мать. Ну, конечно. Всё брось и езжай, куды глаза глядят. Вспомни, что отец-то наказывал. Береги, мол, мать себя и дочку. Так ведь говорил. Хозяйство на вас остаётся. За меня не беспокойтесь: зря под пули не полезу. Крыльцо бы надо починить. Ну, дай Бог, скоро вернусь… Вот что отец-то говорил. Надежда, посмотри картошку. Поди, готова. (Надя подходит к печке, вытаскивает чугунок, пробует, ставить чугунок на стол. Мать и дочь садятся за стол. Мать разливает молоко в кружки. Надя накладывает картошку. Едят). 
     Мать. Надежда, билет-то комсомольский зарой. Мало ли что.
     Надя. Мама! Как тебе не стыдно такое говорить! Я, комсомолка, буду билет       
зарывать.
     Мать. Ты не дури. Это тебе не в клубе под знаменем стоять. Не зря же говорят: подальше положишь, поближе возьмешь. Да и от греха подальше. (Слышен шум приближающихся машин). Отец вернётся, в город поедешь, к тётке. Мы-то с отцом (шум приближается)… Что это, Надежда? Глянь-ка в окно. Никак наши возвращаются. (Надя подходит к окну, смотрит). Устали, поди, голодные. Надо бы позвать. (Шум громче, около дома останавливается машина). Надежда! Надька! Ты что, оглохла! Что замерла-то! Язык что ли проглотила! Солдат никогда не видела?
     Надя. (Тихо, как бы не понимая) Мама… Немцы…
     Мать. Какие ещё немцы… Не наши что ли?
     Надя. Немцы, мама…
     Мать. Отойди от окна! (Подбегает к окну, отталкивает Надю от окна, смотрит сама. Слышен топот на крыльце. Мать и Надя поворачивают головы к двери. Стук в дверь. Затем от удара ноги дверь распахивается. Входят два немца в форме, с автоматами).
     Первый немец. О! Гутен таг, фрау! Гутен таг, мэдхен! 
     Второй немец. (Подходит к столу, потирает руки, пробует картошку. Надя смотрит на него исподлобья и молчит. Мать растерянно смотрит то на немцев, то на Надю, нервно вытирая руки о передник). 
     Первый немец. (Подходит к одной из стен, тыкает пальцев в портрет, висящий на стене, и говорит). Вер ист дас? Кто это?
     Мать. (Длинная пауза)… Муж мой.
     Немец. (Наставляет палец на портрет). Пиф-паф. (Хохочет)
     Немцы садятся за стол. Молоко из кружек выплескивают на пол. Снимают каски и кладут их на стол. Автоматы ставят рядом. Наливают из своих фляжек в кружки шнапс. Выпивают.
     Один из немцев. Матка и девочка. Битте. Прошу. (Приглашает жестом за стол).
     Мать и Надя садятся за стол. Немцы пьют и закусывают, выражая удовлетворение. 
     Один из немцев. (Говорит, показывая на мать). Ты – большевик. Большой. (Показывает на Надю). А ты - меньшевик. Меньшенький. (Смеётся). 
     Первый немец. (Наливает шнапс в кружку и двигает к Наде). Битте.
     Надя смотрит на стакан и молчит.     
     Мать. Товарищи немцы. Нельзя ей, ребёнок еще.
     Немец смотрит на мать. Подходит к ней и бьет по лицу. Та остолбенела, зажмурилась. Потом неожиданно плюёт ему в лицо. Надя бросается к матери. Немец отталкивает её. Надя отлетает к печке. Он сильно бьёт мать кулаком. Та падает. Поднимается и хватается за ухват. Второй немец хватает автомат. Очередь. Мать падает. Надя кричит: «Мама!» Надя сидит на полу и остолбеневши  смотрит на мёртвую мать. Немцы опять садятся за стол. Выпивают и закусывают. Потом один из них пристально смотрит на Надю. Встаёт, расстёгивает френч, подходит к ней. Поднимает её. Одной рукой берет за волосы, другой за подбородок. Поворачивает лицом к себе и целует. Надя  начинает отчаянно сопротивляться. Подбегает второй немец. Они тащат Надю к кровати. Крик: «Мама!»
                                            Конец второго действия

                                         Действие 3
     Землянка, стол, табуретка, буржуйка. Около неё на корточках – майор. Смотрит на огонь, закуривает. Входит сержант.
     Сержант. Разрешите, товарищ майор.
     Майор поворачивает голову, смотрит на сержанта. Тот опускает глаза.
     Майор. Ну, докладывай, Фисуненко. (Встаёт, подходит к столу, садится на табуретку). А, чёрт, голова трещит.
     Сержант. Разведка проведена успешно, товарищ майор. (Говорит медленно, виновато). Произведен осмотр местности… (Молчание).
     Майор. Продолжайте, товарищ сержант.
     Сержант. Произведен осмотр местности…  Взято трофейное оружие… Наши потери: шесть человек убито, трое ранено… Не сильно…
     Майор. Убито не сильно или ранено, Фисунеко?
     Сержант. Виноват, товарищ майор, не понял.
     Майор. Я тоже не понял, товарищ сержант! Где «язык», за которым тебя и твоих лихих бойцов посылали?
     Сержант. … Весь вражеский гарнизон уничтожен. Наши потери…
     Майор. Ты что, Фисуненко? Тебя контузило, что ли?
     Сержант. Никак нет, товарищ майор!
     Майор. Никак нет! Никак нет! И «языка» тоже нет!.. Зачем мне твои трофеи!? Мне немец нужен, живой. Пускай даже не сильно, но живой. Я что теперь туда (показывает наверх) докладывать буду. Может, мне свой язык туда послать, а!? Или лучше твой!? Я смотрю, ты свой-то проглотил.
     Сержант. Разрешите, товарищ майор.
     Майор. Не разрешаю! Я тебе какой приказ дал, а!? Прощупать! Понимаешь, прощупать! У тебя девчонка до войны была? Или ты забыл, как это делается!? Сукин сын! Ты понимаешь, чем это пахнет? Трибуналом это пахнет, Фисуненко! Шесть бойцов положил… Чёрт, голова трещит… В общем, так, товарищ сержант. Оружие на стол…
     Сержант подходит к столу, снимает своё оружие и кладет его на стол.
     Майор. А теперь рассказывай, что у вас там произошло. И не вздумай врать! Всё как на духу!
     Сержант. Слушаюсь, товарищ майор… Я и до войны-то не врал…
     Майор. Давай-давай, без лирики.
     Сержант. Подошли мы, значит, товарищ майор, к населённому пункту. Тихонько так подошли, ни одна собака даже не брехнула. Ребята у меня опытные… Ну вот, значит, подошли тихо. Мы больше огородам всё, задами. Я и ребятам сразу сказал: шалупонь всякую не брать, и чтобы тихо… Идём. Темень, глаз коли. В одном из дворов рядовой Митрохин обнаружил висящий предмет (начинает говорить резче). Это был старик… Повешенный… Мы его сняли, а у него глаза выколоты… Чувствую, ребята мои зубами скрепят. Рядовой Митрохин говорит мне: «Товарищ сержант, что же это такое?» Я ему: «Отставить, рядовой Митрохин! Выполняйте приказ!» Идём дальше. Хата, мы вокруг, двое – туда. Слышу, через какое-то время выходит вроде кто-то и выворачивает его всего наизнанку. Я – туда, а это рядовой Колесников, погиб который. Ты что, говорю, Колесо, переел, что ли, от страха, как на задание идти? А он глаза на меня выпучил, дрожит весь, двух слов связать не может. Там, говорит, женщина. Я ему, мол, ты что, первый раз бабу увидел? А он, женщина там, мёртвая вся… Я в избу… Правда… Чувствую, тормоза отказывают. А тут Митрохин, прямо каким-то утробным голосом взвыл. Как хочешь, говорит, сержант, плевать мне на такие приказы. Я этих сук сейчас одним матом в землю вгонять буду…
     Майор. (Ходит по землянке, скрипит зубами). Ничего, Фисуненко, ничего. Будет и на нашей улице праздник, только кое-кто его не увидит. Ох, какой праздник будет. Дожить бы только… Продолжай, сержант.
     Сержант. Товарищ сержант, тут девчонка ещё.
     Майор. Девчонка… Что? Какая девчонка?
     Сержант. Товарищ майор. Когда у нас бой с противником случился, рядовой Вахрамеев девчонку обнаружил. Рассказывал потом: бегу, ору, пули, грохот, а тут девчонка идёт. Волосы распущены. Как Иисус Христом по водам. Не спешно так, будто и боя нет. Он чуть крестом себя не осенил. Что за чертовщина. Потом упала она, видно, волной накрыло. Он подбежал. Вроде живая. Вахрамеев девчонку в охапку и к нам. В общем, девчонку мы с собой взяли. Нельзя её было оставлять. Чудная какая-то девчонка. Тронутая что ли немного.
     Майор. Давай её сюда. Живо! (Садится за стол). Да что-нибудь поесть принеси.
     Сержант выходит из землянки, затем возвращается с Надей. Надя как лунатик. Одежда порвана, лицо в кровоподтёках, волосы распущены, спутаны.
     Сержант. Вот, товарищ майор. (Подталкивает Надю вперёд), а я на кухню кого-нибудь пошлю.
     Майор. Иди, Фисуненко, иди. Оружие своё забери. Я этот грех на себя возьму.
     Сержант. Слушаюсь, товарищ майор. (Забирает оружие и уходит).
     Майор. Подойди поближе, девочка. (Молчание). Ты что, глухонемая, что ли? (Встаёт из-за стола, подходит к Наде, берёт её за плечи, подводит к столу, сажает на табуретку). Ты кто? Как тебя зовут? (Молчание). Ну и денёк сегодня. Послал Фисуненко за «языком», а он мне немую привёл. Тебя как звать-то, девочка? Вера? Галя? Таня? Ну, что ты молчишь?
     Входит сержант с едой.
     Сержант. Разрешите, товарищ майор. 
     Майор. Ну и денёк сегодня, я говорю. Послал я тебя, Фисуненко, за «языком», а ты мне немую привёл.
     Сержант. Может её покормить сначала, товарищ майор. Тогда заговорит.
     Майор. Давай, кормилец. 
     Надя начинает дрожать, глядя на еду.
     Сержант. Ну вот, что я говорил. До чего война человека довела. (Наливает в кружку воды и даёт ей). На, попей. (Надя смотри на кружку, потом на сержанта. Неожиданно вскакивает и бросается на него. Майор и сержант пытаются её успокоить).
     Майор. Ты что! Вот полоумная! Да свои мы, свои! 
     Надя  теряет сознание.
                                          Конец третьего действия

                                      Действие 4
     Поляна. Надя сидит, прислонившись к дереву, плетёт венок. Вера лежит на спине, руки под голову, гимнастёрка расстегнута, рядом валяются сапоги и ремень. Смотрит в небо.
     Вера. Надька, а я звёзды вижу.
     Надя. (Поднимает голову, смотрит вверх). Какие звёзды. Днём – звёзды. Выдумываешь ты всё, Верка.
     Вера. Ничего я не выдумываю. Мне, может с самого верха, свыше, дано. (Насвистывает). Ничего ты, Надька, в этой жизни не смыслишь. Ты ночью на небо когда-нибудь глядела?
     Надя. У меня по астрономии четвёрка была.
     Вера. В том-то и дело, что четвёрка. Мне в школе нравились только пятёрки и колы. (Опять насвистывает). Ты знаешь, почему звёзды мигают, а? Потому что я им подмигиваю, а они мне отвечают. 
     Надя. (Смеётся). Ой, Верка, с тобой не соскучишься.
     Вера. А зачем скучать? Скучно бывает только лишним людям и дуракам. Я, когда в девятом классе училась, три дня на спор молчала. (Привстаёт, поворачивается к Наде). Да это что! Однажды сижу дома, и вдруг – бац! – идея. Надела мамино платье, туфли моднющие, причёсочку, само собой, ну и личико, естественно. И пошла гулять. Соседка навстречу шла, в бидоне молоко несла, кота своего кормить и мужа. Оба толстые такие, облезлые. Меня увидела, рот открыла, бидон от изумления выронила. А я иду. Коленки, конечно, дрожат. А народ оборачивается, смотрит, останавливается. У некоторых глаза по полтиннику. У одного даже очки вспотели, так на меня засмотрелся. (Надя смеётся). Я дальше, подхожу к перекрёстку. Думала, мужчины остановятся. Шляпы будут снимать. В общем, как в кино. Щас! Один мужик на телеге ехал, такое выдал! А тут ещё постовой. Рука под козырёк. Лицо строгое, надутое, как у нашего завхоза в школе, особенно, когда у того ревизия. «Гражданка, за переход улицы в неположенном месте…» (Надя басит). Я ему улыбаюсь, подмигиваю, а он повторяет одно и то же, как попугай. Хотела ему сказать: «Попка – дурак!», но вижу: дело пахнет керосином. Я туфельки в руки и – дёру. Еле ноги унесла. (Надя хохочет. Вера опять ложится. Небольшая пауза).
     Вера. Надь, а ты какие цветы любишь?
     Надя. Анютины глазки. У нас во дворе много цветов было. А летом, на лугу, такой запах стоит. Упадешь в траву – и ничегошеньки не хочется. Лежала бы так всю жизнь.
     Вера. А мне одуванчики нравятся. (Поворачивается к Наде). Знаешь, особенно, когда ветер подует и пух летит. А если близко к лицу поднести и на солнышко смотреть, то они, как звёздочки. И так щекотно.
     Надя. Я однажды на покосе задремала, а один пацан подкрался и одуванку мне в рот засунул. Вот я потом наплевалась! (Обе смеются).
     Вера. (Задирает немного юбку). Ух, Надька, хорошо-то как!
     Надя. Вер, а Вер. Ты бы построже себя вела. Болтают про тебя всякое. Нехорошо это.
     Вера. (Резко поворачивается к Наде). Ну и пусть болтают. Мне-то что. Надька, а ты что уши-то развесила. Слушай больше. Это у меня серия опытов. Я их всех на чистую воду выведу. Кукиш они от меня получат! Большой-пребольшой! (Показывает фигу).
     Надя. Я тебе верю, Вера. Но всё равно, ты бы..
     Вера. Что я бы?! Тоже тихоня нашлась. А ты знаешь, что в тихом омуте все черти водятся? Это про тебя, кстати. (Надя обиженно замолкает). Ну вот, надулась. Слово сказать нельзя. (Подсаживается к Наде, обнимает её за плечи). Мне мальчишек наших жалко. Вроде бы уже всего на этой войне насмотрелась, а всё равно. Гибнут они, такие молоденькие. Я бы их всех перед боем расцеловала бы. Может, им тогда легче было бы? В ту минуту, самую последнюю… Здесь, на войне, их так много, этих последних минут…
     Надя. Вер, помнишь младшего лейтенанта, Стёпу? Прямо как девушка, румянец во всю щёку. Вчера привезли к нам, ранение в живот. Тяжёлое. Весь черный, глаза большие, а в них такая боль…
     Вера. Надь, а мы с тобой везучие. Кругом смерть, а мы тут с тобой на травке лежим, на солнышке греемся. Я много чего видела, а как про тебя узнала, то прямо мороз по коже. (Смотрит на Надю). Ты что, Надька? Надежда…
     Надя. Не надо, Вера, про это. Я почти ничего не помню, а до сих пор как найдёт что-то. Страшно и пусто, жить не хочется. Как будто завтра никогда не наступит.
     Вера. (Подходит к Наде, садится рядом, обнимает её за плечи). Ну что ты, Надя. Не буду я больше. Никогда. Слышишь? Никогда. (Прижимает её к себе). Знаешь, вся моя жизнь до войны – шалости одни. Я ведь с матерью жила. Отец у меня тоже был. Он у меня добрый, сильный. Со мной всегда, как со взрослой, разговаривал. Я однажды на катке нос разбила. Домой прибежала, кровь идёт, реву, а он – потерпи, Вероника. Он так меня называл. Потерпи, говорит, немного, нюни не распускай, скоро легче будет. Время все раны залечивает… Забрали его… Меня тогда чуть из комсомола не исключили… А мама у меня хорошая, вот только избаловала меня. Надя, а хочешь, мы с тобой сёстрами станем, кровными. И расставаться никогда не будем. И после войны вместе жить будем. Хочешь, а? (Надя улыбается). Только надо кровью обменяться.
     Надя. А как это?
     Вера. А вот смотри. Я в какой-то книге читала, не помню. Да не в этом дело. (Достаёт ножик, прокалывает себе палец). Ай! (Подходит к Наде). Не бойся, я легонько. (Прокалывает палец Наде). 
     Надя. Ой!
     Вера. Ну, вот и всё. Теперь я оближу твой палец, а ты мой. (Прикасается губами к пальцу Наде, та делает то же самое). Всё. Теперь мы кровные сёстры. (Говорит с пафосом). И только смерть в силах разлучить нас! После войны запишемся на одну фамилию. Если хочешь, на твою. 
     (Встают, кружатся, смеются)
     Вера. Надька, вальс! Кровная сестра приглашает кровную сестру! Раз-два-три! Раз-два-три!
     Голос. Кирсанова! Дёмина!
     Надя. Вер. Нас зовут.
     Вера. (Обувает сапоги, застегивает ремень, надевает пилотку). Но пасаран, сестрёнка! (Вместе убегают).
                                             Конец четвёртого действия

                                     Действие пятое
     Операционная. Посредине - стол. На нём лежит раненый. Над ним склонились военврач и Вера. Надя помогает им. Справа – столик. Рядом табуретка. На столике инструменты, медикаменты, бинты. В глубине – дверь.
     Военврач. Тампон, ещё тампон. (Вере). Зашивай. (Отходит от стола. Надя подходит к военврачу, вытирает ему лицо). 
     Военврач. Какой, Кирсанова? 
     Надя. Двенадцатый, товарищ военврач.
     Военврач. Вот идут державным шагом…м-м-м…Впереди Иисус Христос…
     Вера. Всё. Готово. Можно следующего.
     Надя. (Подходит к двери). Уносите. 
     Военврач. Папиросу, Кирсанова. 
     Надя подходит к военврачу, достаёт папиросу, сует ему в рот, зажигает списку. Он затягивается. Входят два солдата с носилками. Перекладывают раненого. Уносят.
     Военврач. Кирсанова, стол протри. (Надя протирает стол. Вера садится на табуретку, откидывает голову назад, закрывает глаза). Следующего давайте!
     Надя подходит к двери и кричит: «Следующего давайте!» Солдаты вносят раненого, кладут на стол.
     Военврач. (Докуривает папиросу, выбрасывает бычок). Кирсанова! Свистать всех наверх! Дёмина! Подъём! (Подходит к раненому, осматривает его). Так… Весёленькое дельце… Кирсанова, новокаин!
     Надя. (Ищет, но не находит). Кончился, товарищ военврач.
     Военврач. Как это кончился? Пьёте вы его, что ли? Ладно. (К Наде). Ну а спирт-то у нас есть?
     Надя. Спирт есть, товарищ военврач.
     Военврач. Кирсанова, стакан спирта! Живо! (Сам с собой). Ну, ничего, ничего… Одной рукой обнимать будет…(Наде). Инструмент!
     Надя подходит к военврачу. Подаёт ему пилу, затем наливает стакан спирта.
     Военврач. (Раненому). Тебя как звать-то, хлопец?
     Раненый. Тарас.
     Военврач. А фамилия не Бульба, случайно? Дак вот, Тарас. Придётся немного потерпеть, казак, а там, глядишь, и атаманом станешь. Станет невмоготу – кричи,  ругайся. Даже нехорошими словами. Меня ругай, бога, только мать не трогай. Так легче будет, понял?
     Раненый. Понял.
     Военврач. (Вере). Дёмина, привяжешь, как выпьет. (Раненому). Водку пробовал?
     Раненый. Бывало.
     Военврач. (Даёт раненому стакан спирта). Вот хлебни-ка. Побольше, сколько сможешь. (Раненый пьёт, его всего передёргивает, он ловит ртом воздух). Дёмина, Кирсанова. Привяжите хлопца, да покрепче. (Девушки привязывают раненого к столу).
Ну, что ж, начнём. Ассистентки, не спать.
     Оперирует. Раненый постанывает, мычит, начинает дёргаться, кричит.
     Военврач. Терпеть, гвардеец! Благодари бога и пулю-дуру, что легко отделался. Теперь домой поедешь. На своих двоих. Ну, вот и всё. (Выбрасывает обрубок левой ампутированной руки). Кирсанова! Дёмина! Обработайте всё, как положено! И ещё полстакана спирта нашему хлопцу. Ну, Тарас, ну, герой! А вежливый-то какой! Ай да гвардия! На-ка, на посошок. (Даёт раненому стакан со спиртом. Тот судорожно пьёт. Наде). Как там, узнай.
     Надя выбегает, возвращается. С ней два солдата. Они перекладывают раненого на носилки и уносят.
     Надя. Тяжёлых больше нет, товарищ военврач.
     Военврач. Так, весёленькое дельце. Перекур, товарищи военные медицинские сёстры. Сделаем небольшой перерыв. Мы его заслужили. А потом посмотрим лёгких. Устали, девчонки?
     Вера. (Серьёзно, с пафосом). Никак нет, товарищ военврач. Нам уставать не положено.
     Военврач. Меня, между прочим, товарищи девушки медицинской службы, зовут Михаил Николаевич. Это, так сказать, во-первых. А во-вторых, сегодня мне стукнуло ровно сорок пять с того момента, как мама родила. Вот такие, можно сказать, интересные и поучительные события происходят в нашем медицинском санитарном батальоне. Номер называть не буду, ибо враг не дремлет. Что вы по этому поводу думаете, товарищи медсёстры?
     Вера и Надя. (Подбегают, целуют военврача, говорят наперебой). Ой, Михаил Николаевич, товарищ военврач. Что же вы раньше-то молчали? Поздравляем! Желаем большой любви, большого счастья! И чтобы все пули-дуры мимо! Сорок пять! Да мы никогда не дали столько! Думали, лет тридцать!  
     Военврач. Не подлизывайтесь, хитрюги. Выходной всё равно не получите. Сие не от меня зависит. Спасибо Кирсанова, спасибо Дёмина. Спасибо девочки мои дорогие! 
     Вера. Михаил Николаевич! Надо отметить!
     Военврач. В рабочее время не положено. Банкет не отменяется, но переносится на ближайший мирный день. Вот такое весёленькое дельце. (Смотрит на часы). Слушай приказ по гарнизону. Всем отдыхать! (Уходит, бормоча себе под нос: «А впереди Иисус Христос…»). 
     Вера. Пойдём, Надька, посмотри лёгких.  Пусть наш Иисус Христос сегодня отдохнёт. (Уходят),
                                              Конец пятого действия     

                                   Действие шестое
     Землянка. Стол, лавки. За столом – Вера и Надя. Надя зашивает гимнастёрку, Вера закуривает. Натянута верёвка, висит бельё.
     Вера. Устала я что-то сегодня.
     Надя. А ты знаешь, Верка, я ещё маленькой была, мать меня на покос с собой взяла. Она потом рассказывала. Бегаю я по травке, бабочек гоняю, цветочки нюхаю. Понюхаю цветочек, зажмурюсь и говорю: «Зуть». Жуть, значит. А у нас тогда бык Колька убежал. Трёх мужиков покалечил. И, представляешь, на наш луг заскочил. Бабы так и обмерли. А он прямо ко мне. Мать рассказывала: «Хочу крикнуть – не могу, а ноги к земле приросли». А бык около меня останавливается как вкопанный. А я что, я к нему, и говорю, мол, Коля, ты цё здеся гуляис. Иди домой, тебя зына здёт. Взяла его за веревку, что на шее болталась, и к деревне повела. Вот умора-то была! Мать чуть не поседела вся. Стакан самогону хлопнула и не заметила.
     Вера. (Смотрит на Надю пристально). Надька, а тебя как зовут?
     Надя. (Поднимает голову). Ты чего, Верка? Больше кровь сдавать не будешь. Совсем девка свихнулась.
     Вера. Да подожди ты, Надька. Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках. Ты послушай, сестрёнка моя. Ты же Надя, Надежда. Понимаешь? На-деж-да. Дошло?
     Надя. Ну и что. Мало ли девчонок с таким именем. 
     Вера. Да при чём тут остальные! Ты – Надежда, а я – Вера. И мы с тобой сёстры кровные. (Встаёт и ходит по землянке). Вера и Надежда, понимаешь? И как я раньше не додумалась! Вот только Любовь наша где-то подзадержалась. Надька, а ты влюблялась когда-нибудь? 
     Надя. Ой, Верка. У тебя только одно на уме.  
     Вера. И не одно, а два. То есть не один… Ничего ты, дурёха, не понимаешь. Люди стихи о любви писали, музыку сочиняли. Даже на смерть ради неё шли! А ты – одно на уме!
     Надя. Ну, не сердись, Надя. Война идёт. Какая тут любовь..
     Вера. Во-во! Если бы бабы все такие были, род человеческий давно бы прекратился. 
Плевать мне на эту войну! Я, Вера Дёмина, объявляю войну этой войне! И посмотрим, чья возьмёт! 
    Стук в дверь. Голос: «Вера. Верочка. К тебе можно?»
    Вера. Надька! (Та смотрит на неё, ничего не понимая). Готовность номер один! Делай всё так, как скажу! Сейчас ты увидишь комедию в одном действии с прологом и эпилогом! Ты только поддакивай, а остальное я сама! (Девушки приводят в порядок себя и землянку).  Да-да, войдите, открыто.
     Входит капитан. Мужчина лет 30-35, с пакетом в руках. Весь сияет. Увидев Надю, немного обескуражен.
     Капитан. Здрасьте, девочки.
     Вера. Добрый вечер, товарищ капитан. Знакомьтесь. Моя боевая подруга, сестра Надежда.
     Капитан. Девочки, к чему такие церемонии. Здесь, надеюсь, все свои. (Обращается к Наде). Константин  Матвеевич. Можно просто Костя. (Подходит к Наде и целует ей руку).
     Надя. (Игриво, жеманно). Ой, что это вы, товарищ капитан, товарищ Константин Матвеевич. Костенька. Я прямо вся обомлела.
     Капитан. Ну, Наденька. Настоящий мужчина, он при любых обстоятельствах, и в бою, так сказать, и в быту, кавалер и джентельмен. (Осматривает землянку). А у вас тут мило, девоньки.
     Вера. Проходите, Константин Матвеевич. Присаживайтесь. Надя, приглашай гостя. 
     Надя. Да-да, пожалуйста, товарищ капитан.
     Капитан. Константин Матвеевич, Наденька. (Кладёт пакет на стол, садится за стол). Шёл мимо. Дай, думаю, загляну на огонёк. Время как раз свободное. Вот. (Смотрит на Надю).
     Вера. А что у вас в пакете, Константин Матвеевич? Гранаты что ли? 
     Капитан. (Разворачивает пакет. Там – бутылка, консервы, шоколад, сахар, хлеб). Это так, подарок. От моего стола к вашему столу. 
     Вера. (Хлопает в ладоши). Ой, Надька, живём! Тащи приборы на три персоны!
     Надя занимается продуктами. Капитан подходит к Вере, показывает глазами на Надю. Вера делает жест, что, мол, всё нормально. 
    Вера. А мы, Константин Матвеевич, только поужинать собрались, а тут вы, как раз кстати.
     Садятся за стол. Надя рядом с Верой, напротив – капитан. Он разливает в кружки водку.
     Капитан. Ну, девочки, по маленькой. (Встаёт). Разрешите тост. Выпьем, дорогие товарищи, за нашего мудрого вождя и полководца Иосифа Виссарионовича Сталина, за героизм и мужество бойцов Красной Армии, за наших боевых подруг, за сестёр милосердия. Я подчёркиваю: милосердия. Милых сердцу. За вас, девочки! (Чокаются)      
     Вера. Вы, Константин Матвеевич, прямо как Левитан. Заслушаешься.
     Польщенный капитан садится, выпивает водку, Вера и Надя лишь пригубили.
     Вера. Константин Матвеевич, наливайте, не стесняйтесь. Такому мужчине, как вы, кружечка эта, что слону дробина. А Наде больше нельзя. (Смотрит на неё многозначительно). Ей на дежурство.
     Капитан наливает Вере и себе. 
     Капитан. За вас, девочки.
     Вера. Ну что вы всё за нас да за нас, товарищ капитан. Давайте лучше за вас выпьем. За вашу нелегкую, может быть и не так заметную, но такую всем необходимую службу. Вы ведь у нас боец невидимого фронта. 
     Капитан. Спасибо, Верочка.
     Выпивают. Вера – маленький глоточек.
     Капитан. Да, Верочка. Некоторые думают, что интендант – профессия не геройская. Да, мы в атаку не ходим и с танками не воюем. Мы их обеспечиваем. А дел-то по горло. (С удовольствием ест. Вера подливает ему ещё). Всё учти, всех обеспечь. А ведь каждый приходит и требует. На нас, интендантах, весь фронт держится. Попробуй повоюй голодным, без винтовок и гранат. 
     Вера. Да, да, Костя. Можно я вас так буду звать? (Капитан кивает головой: «Конечно, конечно»). И где вы такое богатство раздобыли?
     Капитан. Ну, это так, пустяки. Вы, девочки, ещё молодые. Я имею в виду, жизнь только начали узнавать. А жизнь – штука непростая. Нужно уметь жить при любых обстоятельствах. И на войне тоже. Я, конечно, не герой, но всё же делаю своё маленькое скромное дело. Все мы от генерала до рядового…
     Вера пересаживается поближе к капитану. Наливает ему и себе. Смотри на Надю, подмигивает ей.
     Вера. Ты, Надежда, ешь, не стесняйся. (Капитану). Вы, Костя, такой сильный, умный. За вами, наверное, как за каменной стеной. (Чокается с ним. Он пьёт, она опять только глоток).
     Капитан. Верочка, а ты совсем и не выпила.
     Вера. Я же девушка, Костенька. Мне много нельзя. Вы лучше нам про себя расскажите. Ведь какой завидный жених, Надюха, а?
     Капитан. Да что рассказывать. Вот до войны я уважаемым человеком был. Вперёд не рвался, нос не задирал, но если кому что надо, то сразу ко мне. Лично был знаком со многими известными артистами, с профессором медицины за одним столом сидел. Вот так, как с тобой, Верочка. Я и сейчас многое могу. Со мной очень хорошо иметь дело. То есть я надёжный и преданный друг. 
     Вера. (Смотрит на Надю. Та сидит, опустив голову). Вот, Надежда, за кого замуж надо выходить. За таких вот незаметных тружеников. Мне бы такого мужа, я бы его… своими руками задушила бы. (Крепко обнимает). 
     Капитан улыбается. Затем улыбка медленно сходит с его лица и сменяется недоумением.
     Капитан. Извини, Верочка, не понял. Это шутка такая?
     Вера. Сейчас поймешь, Костенька! (Поднимается и говорит со злостью в голосе).
А ну, собирай свои манатки, труженик! (Капитан медленно встаёт из-за стола). И вали отсюда, а то закричу!
     Капитан. Да ты что, Верочка. Какая муха тебя укусила?
     Вера. Муха цэцэ меня укусила! И очень давно! До сих пор припадки повторяются! Ах ты, крыса интендантская! (Капитан лихорадочно собирает продукты со стола). Ишь, жук какой! Ты посмотри на него, Надь, такие на дороге не валяются. Девочки! Сёстры милосердия! Купить хотел! За стакан водки и кусок хлеба! Продешевил, капитан! Мы подороже стоим! 
     Капитан. Ну, знаете, Дёмина, я такого от вас не ожидал.
     Вера. Не ожидал! А что ты ожидал!? Попили-поели и – в постельку!? Этого ты ожидал!?
     Капитан. Да как вы смеете!?
     Вера. Смею! Ещё как смею! Сладенького захотел, труженик! Морда-то как у кота мартовского! Ишь, лицо-то как своё раскормил! А ну, брысь из нашей землянки! 
     Капитан. (Уходит с пакетом). Я буду жаловаться! Безобразие! Распустились тут!
     Вера. Жалуйся, жалуйся, кот лысый! 
     Надя. Ой, Верка, попадёт тебе.
     Вера. Ничего, вперёд наука будет. Не попадёт. Я его вместе со складом гранатой взорву, а сама на передовую убегу. (У неё начинается истерика).
     Надя. Ну что ты, Вера, успокойся. Горе ты луковое. Давай лучше спать, сестрёнка. Утро вечера мудренее.
                                                   Конец шестого действия    

     

                                      Действие 7
     Комната. Стол, табуретка, груда белья. Надя гладит бельё. Врывается Вера. Возбуждённая, радостная, в новой форме. Обнимает Надю.
     Вера. Надюха! (Надя, ничего не понимая, оставляет утюг на белье. Вера кружит её, смеётся).
     Надя. Ты что, Верка? (Вера отходит от Нади, демонстрирует новую форму).
     Вера. Ну, как? А?
     Надя смотрит на неё недоумённо. Крутит пальцем у виска.
     Надя. Сдурела, девка, совсем умом тронулась.
     Вера. Надька, я на минуту заскочила! Уезжаю!
     Надя. Как уезжаешь? Куда? Зачем?
     Вера. Ты меня прости, что так вышло. Осточертело мне здесь. Месяц назад знакомого встретила, ну, разговорились, то да сё, пятое-десятое. Он мне – ты, мол, где, что? Я говорю – здесь, сестрой милосердия. А он – поехали со мной, большие дела начинаются. Я говорю – куда? А он – на фронт, на передовую. Или ты здесь до конца войны околачиваться будешь. Я ему – никак нет, товарищ капитан. Когда собираться? Ну, так, смехом всё. А он – смотри, договор дороже денег, мол, всё устрою. Уехал. Я даже забывать стала. Думаю, балабол ты балабол, языком болтать – не мешки ворочать. А тут приказ на меня пришёл: перевести Дёмину Веру Борисовну в расположение и так далее. Вот такие новости, Надька. 
     Надя смотрит на Веру радостно, но потом улыбка сменяется грустным выражением лица.
     Надя. Ой, утюг!
     Хватает утюг. На галифе – дыра. Подходит Вера.
     Вера. Надо же, на самом пикантном месте. Надька, бросай ты это дело. Хочешь со мной?
     Надя. Ты что, Вера? А здесь кто будет?
     Вера. Кто-кто! Дед Пихто, вот кто! Незаменимых людей нет. Ну? Решай!
     Надя. Да ты что, Вера. Вот так сразу, с бухты-барахты. Я так не могу.
     Вера. Да, ты права. Не все такие нормальные, как я. В общем, сделаем так. Я как только на новом месте устроюсь, сразу начну каналы прощупывать. Да я самому Калинину напишу, что, мол, пропадает такая геройская девчонка. Надежда Кирсанова рвётся в бой, врага громить, а её не пускают.
     Надя. Ну, ты скажешь тоже. Как бы мне перед товарищем Калининым краснеть не пришлось.
     Вера. Ладно. Времени у нас в обрез. Давай посуду.
     Надя. Да нельзя же, Вера.
     Вера. Можно, можно. Давай. Я разрешаю. Могу документ по все правилам составить. Мол, дан приказ ему на запад, ей в другую сторону.
     Надя достаёт две кружки. Вера разливает водку.
     Вера. Давай, боевая подруга, по глоточку, за мой отъезд. Будем… (Чокаются, выпивают). Ну, сестрёнка моя кровная, прощай. (Целует Надю). Нет, что я говорю. До свидания. Вера и Надежда всегда вместе. Помни это. (Слышен гудок машины). Всё, пора. Я напишу. Пока.
     Вера убегает. Надя за ней. Подбегает к двери, машет рукой. Шум отъезжающей машины. Надя возвращается, вздыхает, убирает кружки.
                                               Конец седьмого действия

                                        Действие 8
     Комната. Кровать, на кровати лежит Вера. Глаза закрыты. Входит Надя, медленно подходит к кровати, садится рядом на табуретку, берёт Веру за руку.
     Надя. Вера… (Говорит тихо, Вера открывает глаза).
     Вера. Это ты, Надя? (Говорит с трудом). Я знала, что ты придёшь… Вот мы и снова встретились, подружка…Я знала, что встретимся… Обязательно встретимся… Одна теперь останешься…
     Надя. Ну, что ты говоришь, Вера. Ты потерпи, потерпи немножко. (Гладит её руку). Всё будет хорошо, вот увидишь. (Вера начинает стонать). Ну, что ты, Вера, слышишь? Всё будет хорошо. Товарищ военврач, Михаил Николаевич, наш Иисус Христос сказал, что всё будет хорошо и ты поправишься. Только надо немножко потерпеть, Вера. (Всхлипывает). 
     Вера. Не реви, Надька… И без тебя тошно… Убили его…
     Надя. Кого, Вера?
     Вера. Сашеньку моего убили… Сволочи… (Пытается приподняться и падает в изнеможении, громко стонет). 
     Надя подбегает к тумбочке, берёт шприц, делает Вере укол.
     Надя. Сейчас легче станет.
     Вера. Внутри пусто как-то, Надька, и как будто кто-то грызёт. Погрызёт, погрызёт, а потом как вопьётся… Ты знаешь, ведь я беременная… Помнишь, тот знакомый, про которого я говорила… Только три денёчка у нас и было-то… Снаряд, говорили, его накрыл… Ничего не осталось… Убивают нас, Надька… Нельзя ведь так, нехорошо это убивать… Я хотела… Я хотела хоть что-нибудь сделать… Чтобы жизнь новая появилась… Ведь нельзя же так, чтобы ничего… Воды дай, пересохло всё, жжет…
     Надя. Нельзя тебе, Вера.
     Вера. Сама знаю, что нельзя… Умру я, Надька… (Плачет). Обидно… Жалко себя… Так жалко, прямо до слёз… Лучше бы уж сразу… Страшно, Надька…
     Надя. Ну, что ты, Вера, опять ты всё придумываешь… (Всхлипывает). Ты молодая, сильная, красивая. Это старые умирают. А молодые и красивые не могут умирать. Они не умеют умирать. Они умеют только жить. И мы с тобой жить будем… Долго-долго… До самой глубокой старости… Когда уже смерти не будет…
     Вера. Ну, вот. Теперь ты всё придумываешь, Надька. (Улыбается). А ты не верь, когда скажут, что я умерла… Даже если… (Сильно стонет).
     Надя. Вера, потерпи, родная моя. (Плачет). Глупости какие говоришь… Опять ты меня разыгрываешь… (Вера закрывает глаза и замирает). Вера! (Дёргает её за руку). 
     Вера. (Открывает глаза). Надя… Ты мне на могилку цветы положи… Одуванчики… Много одуванчиков… Я их очень люблю…
     Надя. Ну, что ты такое говоришь, Верка! (Кричит сквозь слёзы).  Дура, ты! Не говори больше такого, а то я уйду! 
     Вера. И мы с тобой тоже, как эти одуванчики… Подул ветер – и нет их… Дай воды, пить хочу…
     Надя. (Идёт к тумбочке, наливает стакан воды, возвращается к Вере. Вера мертва. Надя дёргает её за руку, протягивает воду). Вера, вот вода. Попей. Перестань меня разыгрывать. Сколько можно. Вера! Ты меня слышишь? Вот вода. Попей. (Роняет кружку, падает на колени перед кроватью умершей Веры, гладит её руку). Ну, потерпи Вера! Потерпи немного! Вера!!!
                                              Конец восьмого действия

 
                                         Действие 9
     Палата. Две кровати. Первый раненый лежит на кровати, второй сидит на кровати, прислонившись к спинке, и пишет письмо.
     Первый. Андрюха, слышь, дай закурить!
     Второй. В палате не курят.
     Первый. Не курить, не сорить, цветы не рвать, по газонам не ходить, баба не… Слушай, и какой ты весь правильный. И лицо-то у тебя, хоть сейчас в хрестоматию помещай. Ты, наверное, в детстве манную кашу ел и рыбий жир пил, потому что так надо было. Давился, но ел, захлёбывался, но пил! А по воскресеньям родители тебя в зоопарк водили. Водили, Андрюха!?
     Второй. Отстань, Федька! Не мешай, видишь, письмо пишу.
     Первый. Пиши, пиши. Буквы-то все знаешь, или помочь. Да, в зоопарк… А я вот кроме волков да зайцев никого не видел. Только в кино. Слышь? Нам до войны картину показывали. Не нашу какую-то. Там тоже палата, в ней раненые. Белые и негритосы. Ну, совсем чёрные, чернее не бывает. Вверху эти… ну, как их… вертелки. Для того, слышь, чтобы, значит, воздух свежий был. Надо же, о воздухе свежем капиталисты хреновы пекутся. Для негров, слышь… Вот умора.. И им – посылки: виски, сигары, жратва всякая. И на весь экран. Ну, разве можно так над людьми издеваться. Кто в кинозале сидит. И ещё там медсёстры такие.  Тю-тю-тю-тю. Это ещё мягко сказано. Одна негритяночка – просто блеск… (Изображает круглые женские формы). Во! Зубы, штук пятьдесят. Столько в наш с тобой рот, Андрюха, сразу не поместятся. И, мол, худ у ю ду, как здоровьице, значит. Я бы им показал своё здоровьице, если бы здесь не валялся. Слышь, Андрюха, а ты виски пил?
     Второй. Ну, и балабол ты, Федька. Я вообще не пью. Ещё Аристотель говорил, что пьянство – добровольное сумасшествие.
     Первый. Аристотель! Это кто такой? Надо же, Аристотель. У него, наверное, изжога была, вот он и не пил. А вот у нас на улице дед жил, Афоней звали. Куда твоему Аристотелю до нашего Афони. Он такой самогон гнал! Запах – чистый одеколон, вкус – прямо сногсшибательный. 
     Второй. Твоего Афоню, Фёдор, как несознательного гражданина, нужно было привлечь по всей форме.
     Первый. Таким как ты только бы привлечь. Привлекалы хреновы. Да ты по-человечески подойди. Ты в душу к деду Афонии загляни. Он ведь без ноги, Афоня-то. Герой гражданской войны. Это ведь он светлое будущее для нас ковал и даже лишился на фронтах очень даже важного органа. Дедок ведь и деньги-то за свою работу почти не брал. Так, за компанию посидеть, за жизнь поговорить. Чтобы веселее было. Передача, так сказать, своего опыта молодому поколению. Вот он тебе, Андрюха, самый натуральный воспитательный смысл.
     Второй. Слушай, Федька, может, хватит! Хотя бы минут пять можешь помолчать?
     Первый. С тобой человек поговорить хочет, а он – занят! Человек человеку кто? Друг, товарищ и брат. Ты читал труды товарища Маркса о скорой победе наших во всём мире? Молчишь? То-то и оно. А у товарища Маркса чёрным по белому написано, кто есть кто друг другу человек… Мне вообще, может быть, легче жить на белом свете, когда я разговариваю. (На какое-то время замолкает). Андрюха, слышь, а тебе негритянки нравятся? 
     Второй. Слушай, верный марксист, может, сестричку позвать, чтобы она тебе укольчик успокоительный сделала или снотворного дала?
     Первый. Нет, я серьёзно. Как боевой товарищ боевому товарищу. А что? Интернационал, пролетарии всех стран, соединяйтесь. Сплачивайтесь как можно теснее и ближе. Может быть, мы тогда их всех одолеем…А что, я запросто. Я хоть сейчас готов. Вот зубы у них – закачаешься. (Трогает пальцами свои). Да… Было бы, конечно, что жевать, а как – разберёмся… (Задумчиво). Вот только дети какого цвета пойдут? У Маркса что-то про это ничего не написано. Ни в одном труде. 
     Второй. В клеточку дети будут, Фёдор Карлович! Я тебя сейчас свяжу, а в рот кляп засуну!
     Первый. Ладно, Андрюха, умолкаю. Пиши своё письмо. И про меня черкни пару строк. Мол, лежит рядом со мной мой боевой товарищ Фёдор. Весь израненный и перебинтованный. Даже голова и рот перебинтованы. И не может он даже ни единого слова произнести, от чего сильно страдает. А душа у него – большая и светлая. А воля у него крепкая как броня у танка. (Поёт). Броня крепка, и танки наши быстры. (Второй бросает в него подушку, затем подбегает к кровати и начинает шутя душить подушкой). 
     
     Голос читает письмо. 
     Дорогая мама. Извини, что долго не писал. Совсем не было свободного времени. Как ты там? Как отец? Как Иришка? У меня всё хорошо. Ребята в нашем взводе подобрались хорошие. Особенно, Фёдор. Фамилия у него Мокроус, но усы еще не растут. Мы с ним никогда не расстаёмся. Даже сейчас, когда я пишу вам всем, дорогие мои, письмо. Я здесь очень сильно изменился. Когда приеду домой, ты меня просто не узнаешь. Воюем мы хорошо. Тебе, папе, сестрёнке и всем нашим не будет стыдно за меня. Тут даже девчонки подвиги совершают. Те самые девчонки, ябедницы и кривляки. Неделю назад, во время артобстрела, ранило нашего командира. Так вот, Надя Дёмина и еще одна медсестра понесли его в медсанбат. А тут мина, и Надя накрыла нашего командира собой. Представляешь, когда осмотрели её сумку, там оказались одуванчики, засохшие такие…
                                               Конец девятого действия