От севера к востоку.
                (фэнтэзи)
                                                                                                        
                                  Бахитов И.

      Я пошлю на землю голод, - не голод хлеба, не жажду воды,
      но жажду слышания слов Господних.
      И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера 
      к востоку, ища слова Господня, и не найдут его.

                    Книга пророка Амоса.

     Сцена  1.       Новый ученик.

Испания, Мурсия, 1190 год от рождества Христова. 
Небольшая комната, убранная в восточном стиле. Посреди комнаты стоит низкий, восточный стол.
На столе лежит раскрытая книга, а на полу другая, и то же раскрыта.
Перед столом на полу сидит человек, средних лет в восточном халате.
Он что-то пишет в книге на столе, иногда заглядывая в книгу лежащую на полу.
Голос за сценой:
 -  Этого человека зовут, Мухиддин Ибн Аль-Араби.
    Философ, поэт и великий мистик, как принято теперь называть этих ученых.
    Последователи Пифагора, Аристотеля и Платона.
    Их труды, как статуи острова Пасхи, загадочны, неприступны и горделивы.
    Ключи к ним утеряны. 
    Их идеи мы уже никогда не сможем ни понять, ни применить.
    В последствии европейцы их назовут маврами, хотя по настоящему они 
    назывались магрибинцами, или сокращенно маграми.
    По названию когда-то обширной территории Магриб, включавшей в себя почти 
    всю северную Африку, прилегающей к средиземноморью.
    Магриб, родина существующей духовной культуры человечества и 
    первоисточник эпохи Возрождения Европы.
    А магрбинцы, это и арабы: Ибн Аль-Араби, Ибн Баджа и Ибн Рушд. 
    И иудеи: Ибн Гебироль, Ибн Эзра.
    И азиаты: Ибн Сина, Аль Бухари.
    И европейцы, такие как Раймонд Луллий.
    И многие другие.
    Что мы знаем о них сейчас?
    Ничего кроме некоторых имен.
    Люди, в череде бесконечных войн и костров инквизиции, утеряли идеи и 
    знания, что были заложены в их блистательные труды.
Мухиддин поднимает голову, смотрит в окно, затем берет молоточек и ударяет в
маленький гонг, стоящий рядом с ним. Входит слуга и молча кланяется, ожидая распоряжений.
Мухиддин:
 -  Селим, скажи, чтобы обед приготовили в саду, в беседке.
Селим:
 -  Слушаюсь господин.
Мухиддин:
 -  А что этот юноша, все сидит возле ворот?
Селим кивает:
 -  Сидит.
    Сегодня будет уже третий день, как он появился.
Мухиддин:
 -  Так и не говорит, что ему нужно.
Селим:
 -  Просит, чтобы вы с ним поговорили.
Мухиддин подходит к окну и смотрит, затем поворачивается к слуге:
 -  Ну и что прикажете с ним делать?
    Придется поговорить, а то соседи могут подумать недоброе, если уже не
    подумали.
    Приведи его сюда.
Селим выходит и через некоторое время входит снова, а следом за ним молодой
человек, одетый в скромные одежды.
Увидев Мухиддина, он опускается на колени, касаясь головой пола, в знак уважения.
 -  Здравствуйте учитель.
    Да ниспошлет вам Всевышний своих милостей, за то, что согласились
    выслушать меня.
Мухиддин:
 -  Не называй меня учителем, я тебя ничему не учил.
    Кто ты родом и откуда?
Юноша:
 -  Я из Феса господин.
    Своих родителей я не помню, они умерли во время эпидемии.
    Меня подобрал местный лекарь, достопочтенный Зайд.
    Он заботился обо мне так же, как о своих трех сыновьях.
    Научил грамоте и своему ремеслу.
    Вместе с его сыновьями, я помогал собирать травы и готовить отвары для
    больных.
    Мое имя Хафиз, так меня назвал мой приемный отец Зайд.
Мухиддин, озадачено:
 -  Да?
    Становится интересно.
    И что же привело тебя Хафиз, к воротам моего дома?
Хафиз:
 -  Ваша книга господин.
Мухиддин удивленно:
 -  Ты читал мою книгу, какую?
Хафиз:
 -  Геммы мудрости.
Мухиддин:
 -  И что же ты там понял?
Хафиз:
 -  Вы, наверное, смеетесь надо мной господин.
    Может ли простой ученик лекаря понять такую книгу без наставника.
    Поэтому я здесь, и прошу вас стать моим учителем.
Мухиддин:
 -  А почему ты решил читать Геммы Мудрости?
Хафиз:
 -  Эта книга была в нашем доме.
Мухиддин:
 -  И отец разрешил тебе ее читать?
Хафиз:
 -  Отец хотел, что бы мы с братьями много читали.
    Большая часть книг в доме была по медицине.
    Мы читали эти книги, а потом вместе с отцом обсуждали, и он разъяснял нам
    то, что нам было непонятно.
    Но однажды я взял книгу Геммы Мудрости и когда, почитав, попросил 
    отца помочь ее понять, отец сказал, что только такой мудрец и маг, как
    Ибн Аль-Араби может дать правильное ее толкование.
    Прошло некоторое время, и я упросил отца отпустить меня к вам.
Мухиддин с сарказмом:
 -  Значит, ты решил стать магом?
Хафиз:
 -  Не знаю господин, я об этом как-то не думал.    
    Мой отец мне говорил, что бы я не отвергал любые знания, как бы их
    не называли, и как бы к ним не относились люди.
    Отвергая что-то, говорил отец, ты можешь отвергнуть ту истину, которую
    искал всю жизнь.
Мухиддин:
 -  Твой отец мудрый человек.
    Однако Хафиз, я не держу учеников.
    Возвращайся обратно в Фес, либо найди себе другого учителя.
Хафиз в отчаянии падая на колени:
 -  Господин, не прогоняйте меня.
    Я буду делать для вас любую работу, убирать дом, мыть посуду, 
    переписывать ваши книги, только уделите мне немножко вашего драгоценного
    внимания.
    Прошу вас.
    Я все равно никуда не уйду.
Мухиддин:
 -  Этим ты хочешь заставить меня взять тебя в ученики?
Хафиз чуть не плача:
 -  Заставить вас?
    Что вы господин.
    Пусть Аллах покарает меня, если это так.
    Я прошел столько дорог по Магрибу, разыскивая вас. 
    Мне с трудом удалось найти ваш дом.
    Посчастливилось обратить ваше внимание на себя и поговорить с вами.
    Неужели все напрасно?
    Я ведь прошу вас только об одном, прикоснутся к вашей мудрости.
    Так будьте же ко мне милосердны, господин, не прогоняйте.
Мухиддин раздраженно:
 -  Сейчас же встань с колен.
    Ладно, посмотрим, что ты можешь.
    Возьми бумагу и напиши что-нибудь.
Хафиз берет лист бумаги и что-то пишет не ней, а затем передает Мухиддину.
Мухиддин смотрит на лист бумаги и с удовлетворением говорит:
 -  Благодари своего отца, упрямец, научившего тебя так писать.
    Мне действительно нужен переписчик.
    Где ты остановился?
Хафиз виновато пожимает плечами.
Мухиддин с вздохом:
 -  Ну, понятно.
    Нигде.
    Будешь жить пока у меня.
    Помогать Селиму по дому и переписывать книги.
    Селим, покажет тебе твою комнату.
    Иди, подожди во дворе.
Хафиз снова опускаясь на колени:
 -  Спасибо учитель, для меня огромная радость, что теперь я могу вас так
    называть.
Мухиддин с угрозой в голосе:
 -  Прекрати немедленно, пока я не передумал.
    Вечером поговорим.
Хафиз встает и кланяясь выходит в дверь.
Мухиддин:
 -  Селим, умой и накорми парня, дай ему чистую одежду и пристрой его на
    заднем дворе.
    Пусть пока поживет у нас, а там будет видно.
    Присмотрись к нему, тот ли он за кого себя выдает.
    Мне только доносчиков в доме не хватало.
Селим:
 -  Будет сделано, господин.
Селим выходит, Мухиддин подходит к столику и смотрит на книгу.
В это время снова входит Селим:
 -  Господин, приехал достопочтенный Ибн Рушд.
Мухиддин радостно:
 -  Как во время, проводи его сюда.
Седим выходит и возвращается в сопровождении человека преклонных лет, с лицом
арабского типа. Белая борода и черные брови, в сочетании с белой кожей, делают это лицо удивительно привлекательным.
Это Мухаммед Ибн Рушд, известный в Европе как, Аверроэс.
Мухиддин стремительно подходя к гостю и протягивая обе руки для приветствия:
 -  Слава Аллаху, наконец-то вы приехали, уважаемый Мухаммед.
    Как ваше здоровье?
    Как вы перенесли дорогу?
    Я уж думал никогда вас не дождусь.
Обращаясь к слуге:
 -  Селим, обед в беседку для нашего дорогого гостя.
Слуга выходит, плотно прикрывая за собой дверь.
Мухаммед проходит к столику с книгой, увлекая с собой Мухиддина:
 -  Оставим церемонии друг мой.
    К старости годы несутся, как резвые скакуны и каждая секунда жизни 
    становится все ценнее и ценнее.
    Особенно, когда судьба становится к нам, неблагосклонна.
Мухиддин, озабоченно:
 -  Да сохранит вас Аллах, вы меня пугаете.
    Почему вы так встревожены?
    Что случилось?
Мухаммед:	
 -  Самое неприятное из того, что могло случиться.
    Меня обвинили в ереси, а это значит, что, находясь в вашем доме, я 
    подвергаю вас большому риску.
Мухиддин возмущенно:
 -  Невероятно.
    Знаменитого врача Магриба, написавшего медицинскую энциклопедию в семи 
    томах, автора, лучших комментарий Аристотеля, обвинить в ереси.
    Можно ли такому поверить.
    Воистину, если Аллах хочет наказать кого-то, он лишает его разума.
    Не говорите мне о риске, уважаемый Мухаммед, в моем доме вы можете 
    чувствовать себя в безопасности.
    Здесь не Марракеш, безумие невежества нас не коснулось.
Мухаммед:
 -  Беглец, клейменый знаком еретика, нигде не может быть в безопасности,
    даже в вашем доме.
    А слухи летят быстрее самых резвых коней.
    Однако не это волнует меня.
    Я покидал Марракеш в спешке, чтобы сохранить и успеть передать вам, то о 
    чем мы говорили.
Мухиддин с удивлением:
 -  Восьмую книгу?
Мухаммед:
 -  Не так громко друг мой, и у стен могут быть уши.
Мухиддин:
 -  Она с вами?
Мухаммед доставая из-за отворота халата небольшую книгу:
 -  Вот она.
Мухиддин с почтением берет в руки книгу, открывает и пролистывает ее:
 -  Но это же только стихи Соломона Ибн Гебироль.
Мухаммед:
 -  А вы что ожидали увидеть?
Мухиддин:
 -  Не знаю, но только не стихи.
Мухаммед:
 -  Чтобы любой мог открыть заклинание Соломона и постичь суть этой книги?
Мухиддин:
 -  Вы правы, это было бы неразумно.
    Но как тот, кому предназначено это послание узнает, то, что скрыто
    в этих стихах?
Мухаммед:
 -  Перед тем, кто хорошо знает предыдущие семь книг, стихи сами раскроют 
    послание.
    Но и этих знаний не достаточно, друг мой.
    Должно сработать заклинание узнавания, наложенное Соломоном на книгу.
Мухиддин:
 -  Значит, можно сказать, что эта книга узнавания.
Мухаммед:
 -  Именно так.
    Вы подобрали самое точное определение ее предназначения.
    Только того, кому суждено, посетит озарение, и он сможет связать все 
    восемь книг в одно целое.
    Пророчество Соломона сбывается, и книгу узнавания пора отправлять в путь.
    Вы подготовили хранителя?
Мухиддин:
 -  Признаюсь, я был в большом затруднении с этим.
    Но сегодня, как раз перед вашим приходом, я получил знамение.
    Если вы помните, я вам передавал результаты гематрических исследований, 
    включающие в себя девяносто девять прекрасных имен Аллаха, найденных в 
    священном Коране.
Мухаммед:
 -  Как же, конечно помню, замечательная работа.
Мухиддин:
 -  Не буду утомлять вашу память уважаемый Мухаммед, напомню только, что
    тридцать восьмое имя было, хранитель.
    И это имя Аль-Хафиз.
    А сегодня ко мне пришел очень настойчивый молодой человек из Феса, с 
    просьбой взять его в ученики.
    Если вы еще не догадались, как его зовут, то я подскажу вам.
    Хафиз.
Мухаммед удивленно:
 -  Сам пришел?
    Это действительно знамение.
    Проведение помогает нам.
    Но уверены ли вы в нем, ведь вы его совсем не знаете?
Мухиддин:
 -  Конечно, понадобится время, чтобы узнать и подготовить из него
    хранителя.
    Но путь начинается с первого шага, и этот шаг, с помощью Аллаха,
    уже сделан.
    А как защитник?
Мухаммед:
 -  Начал обучение в Дамаске.
    Позже я расскажу, как его найти.
    Видимо вам, мой друг, придется самому заканчивать это дело.
    Мой возраст и нынешние обстоятельства, вряд ли позволят мне и далее
    помогать вам.
Мухиддин приглашая гостя к двери:
 -  Не будем загадывать, возможно, со временем все уладится.
    А теперь давайте пообедаем и заодно обсудим остальные детали.
    Прошу вас.

                      Конец первой сцены.
**********************************************************************

     Сцена  2.       Внучка.

2001 год. Подмосковье. Поселок городского типа, каких много в России.
Маленький домик, на окраине поселка по соседству с вековым сосновым бором.
Комната в домике. Обстановка в комнате почти спартанская.
Посреди комнаты небольшой стол с настольной лампой, кровать, книжный
шкафчик, доверху наполненный книгами, несколько стульев и табуретки у
стола. В углу на тумбочке стоит старенький телевизор, и такой же старенький
телефон. 
Над кроватью висит коврик, а на коврике охотничье двуствольное ружье.
За столом сидит пожилой мужчина и пьет из фарфоровой кружки чай, рядом
стоит металлический чайник.
Это хозяин дома, Николай Христофорович Твердохлебов.
Раздается звук дверного звонка. Мужчина встает и идет к двери.
Слышатся голоса, а затем в комнату входит молодая женщина лет 25.
У нее почти рыжие волосы и очень приятное, нежное и умное лицо.
Это внучка Твердохлебова, Светлана.
За ней следом идет Твердохлебов.
Твердохлебов:
 -  Ну, здравствуй внучка.
    Какая ты стала. 
    Повзрослела, похорошела.
    Встретил бы на улице, ни за что не узнал бы.
Света, радостно улыбаясь встрече со своим дедом:
 -  А ты все такой же дед.
    Ничуть не изменился.
    И как тебе это удается?
Твердохлебов:
 -  А у нас все в роду были долгожители.
    Вот мне по наследству досталось.
    Ты проходи, располагайся.
    Сейчас чайку заварю, почаевничаем.
    А ты мне расскажешь, как вы там.
Твердохлебов берет со стола металлический чайник и выходит.
Света проходит в угол комнаты и ставит на пол маленький чемодан.
Садится к столу и в ожидании Твердохлебова оглядывает комнату, как бы
сравнивая с тем, что было.
Входит Твердохлебов и начинает прибирать на столе:
 -  Сколько ж лет тебя не видел, наверное, года три будет?
    Вон, какая ты красавица стала, тьфу чтоб не сглазить.
    Женихов, наверное, хоть отбавляй.
Света:
 -  И ты туда же дед?
    Все про женихов спрашивают.
    Нет у меня женихов, ни одного.
Твердохлебов:
 -  А что так, девушка ты видная, ладная?
Света:
 -  Да не знаю, как-то не получается.
Твердохлебов:
 -  Ничего, не переживай, бог даст получиться.
    Всему свое время.
    Ну, как вы там?
    Что отец?
Света:
 -  Да все по-прежнему.
    Отец работает.
    Я пишу диссертацию.
    Встречаемся, только по вечерам, на кухне.
    Так и крутимся.
Твердохлебов:
 -  Диссертация, это хорошо, молодец.
 Света:
 -  Дед, а ты-то как здесь?
    Так и живешь отшельником?
    И к нам не приезжаешь.
    Последний раз я тебя на поминках мамы видела.
    Хоть бы телеграммы иногда присылал.
    А так сиди, гадай, как он там.
Твердохлебов:
 -  Все по старому, живу один, привык уже.
    Я города не люблю, у меня на них аллергия.
    Все куда-то спешат, несутся как угорелые, шум, суета.
    Да и к кому приезжать?
    Вы все в бегах, а мне что, возле окошка куковать.
    А телеграмма что?
    Раз нет, значит живой.
    Если что, так соседи сообщат, я им специально ваш адрес написал.
Света:
 -  Оригинальничаешь?
    А если заболеешь, не дай бог, тогда как?
    Ты подумай дед, может, будешь, к нам перебираться?
Твердохлебов:
 -  Спасибо конечно, только я уж как-нибудь здесь.
    Вовремя ты приехала.
    Я уж хотел тебя вызывать.
    Надо бы завещание оформить.
    Мало ли что.
    Так что придется тебе задержаться у меня.
Света:
 -  А я и так на пару недель приехала, диссертацию дописывать.
    Надо порыться в ваших архивах.
    Говорят, в здешнем монастыре есть уникальные документы.
Твердохлебов радостно:
 -  Вот и хорошо.
    Сейчас комнату подготовлю.
    Если хочешь, баньку растоплю.
Света потягиваясь:
 -  Ух, хорошо бы было.
    Давно мечтала, с веничком попарится.
Твердохлебов:
 -  Ну, тогда пошли распаковываться.
Твердохлебов и Света, подхватив свой чемодан, выходят в другую дверь.
В комнату возвращается Твердохлебов.
В это время раздается звонок входной двери.
Твердохлебов идет открывать дверь.
В комнату Твердохлебов входит вместе с капитаном милиции.
Это участковый Сенцов Денис Васильевич, пред пенсионного возраста.
По тому, как Сенцов и Твердохлебов входят в комнату и проходят к столу,
ясно, что у них дружеские отношения.
Твердохлебов шутливо:
 -  Что, околоточный, решил проверить, какие гости ко мне пожаловали?
Сенцов:
 -  Делать мне больше нечего.
Твердохлебов:
 -  Чай будешь?
Сенцов:
 -  Нет, и так жарко.
    Так кто говоришь, приехал?
Твердохлебов:
 -  Внучка.
    Ты что хмурый такой?
Сенцов:
 -  А чему веселится.
    К тебе из управы приходили?
Твердохлебов:
 -  Это по поводу участка?
Сенцов:
 -  Да.
    И что ты им сказал?
Твердохлебов:
 -  Сказал, то, что думал.
    Нахальная братия, я тебе скажу.
    Они мне за участок предлагают однокомнатную квартиру в старом доме,
    с сомнительными удобствами.
    Все упирали на решение мэрии о передаче земли под строительство,
    а что собираются строить, не говорят.
    Мол, дело решенное, все равно придется освободить место.
    Я им и сказал, подумаю, если будет равноценный обмен, а с тем что,
    вы мне предлагаете, прошу больше меня не беспокоить.
Сенцов:
 -  И что они?
Твердохлебов:
 -  Пофыркали себе и ушли.
Сенцов:
 -  Ты, Христофорыч, особо не рычи на них.
    За этим делом очень большие люди стоят.
    Приглянулось им наше местечко.
    Наш мэр, чтобы им угодить, из кожи три раз вылезет.
Твердохлебов:
 -  Ладно, пугать.
Сенцов:
 -  Я тебя не пугать пришел, а предупредить.
    За методами они не постоят.
    Надо будет, всю твою подноготную вытащат.
    И что в плену был.
    И что у Власова служил.
    И что, по этому поводу, пятнадцать получил.
    Все соберут и к делу подошьют.
    Навалятся на тебя, как это у нас принято, все на одного.
Твердохлебов:
 -  Ну и что, что был в плену.
    Я свое отсидел, от звонка до звонка.
    Больше и подшивать нечего?
Сенцов:
 -  А то ты их не знаешь.
    Если очень надо, найдут.
    Так что прикинь ситуацию и подумай.
Твердохлебов:
 -  Подумаю.
    Спасибо, что предупредил.
Сенцов:
 -  Не за что, ладно пойду я.
    Если что еще узнаю, забегу.
Сенцов встает и уходит, но у двери оборачивается, кивает на ружье:
 -  А ружьишко спрячь, пока.
    От греха подальше.
Твердохлебов остается в задумчивости сидеть за столом. 
В комнату входит Света и садиться напротив Твердохлебова.
Света:
 -  Дед, ты что, действительно у Власова был.
Твердохлебов:
 -  Подслушиваешь?
    Нехорошо.
Света:
 -  Я не специально, хотела узнать, кто к тебе пришел.
    А тут такое.
    Ты ведь никогда об этом не рассказывал.
Твердохлебов:
 -  Не рассказывал, значит, не надо было.
Света:
 -  Как же тебя угораздило?
Твердохлебов:
 -  Скажешь тоже, угораздило.
    Ты думаешь, кто немцам после бомбежек дороги и мосты восстанавливал?
    А кто завалы разбирал?
    Пленные.
    Свои то все на фронте, а в тылу только больные, да калеки.
    Полицейские и те, кто чахоточный, а кто и без одной руки.    
    Вот нас и согнали в строительные части.
    Одели в форму и погнали восстанавливать железные дороги и мосты.
    Это только в кино, Власов выступает перед строем пленных и уговаривает 
    вступать в свою армию.
    А в жизни разговор был короткий.
    Вот тебе форма, становись в строй и на работу.
    Нет, конечно, были и такие, что сами по желанию шли.
    Но те, которых я знал, кроме лопаты да кирки, другого оружия в руках,
    не держали, хоть и носили форму.
Света:
 -  За что же тебе пятнадцать лет дали?
Твердохлебов:
 -  За эту самую форму.
    Там особо не разбирались, что и как.
    Раз в форме, значит власовец.
    Раз власовец, получай свои пятнадцать, и то если на тебе ничего другого
    не числиться.
    Хорошо еще следователь попался шибко занятой.
    Не стал проверять, когда я указал что, не женат.
    А может просто, по-человечески, пожалел мою жену и дочку, твою мать.
Света:
 -  По этому ты ничего не писал бабушке?
Твердохлебов:
 -  Что писать то?
    Пятнадцать лет срок немалый.
    Как бы все, за это время, сложилось неизвестно.
    А так, пропал без вести, и нет проблем.
    Зачем же свой хомут, на кого-то перекладывать.
Света:
 -  Дед, а как ты попал в плен?
Твердохлебов:
 -  По глупости.
    Удирать надо было, как все.
    Летом сорок второго немец нас так крошил, что только клочья летели.
    Остановились мы на развилке дорог.
    В тылу бардак, кругом идет сплошной драп, никто ничего толком не знает.
    А немец прет и прет.
    Командир батареи построил нас и говорит.
    Ребята надо продержаться час, а не то немцы всех передавят.
    Нам бы то же драпануть, так нет же, остались.
    Только окопались, орудия выставили, тут и танки на нас пошли.
    Что дальше было, помню отрывочно.
    Сначала то я, как командир взвода, что-то там командовал.
    А потом провал, ничего не помню.
    Когда очнулся, почти ничего не слышу, уши как ватой заложило.
    Пыль, гарь, дым и оказывается мы только вдвоем, я ношу снаряды заряжаю, 
    а Галиулин, за наводчика.
    Росту в нем было примерено метр шестьдесят, худенький такой, зато
    наводчик отменный.
    При выстреле его сносит с лафета, он летит кубарем, потом вскакивает
    и опять к прицелу орудия.
    Только пальцами мне показывает, чем заряжать.
    Что там впереди делается, не вижу из-за дыма, да и некогда смотреть.
    Потом снаряды кончились.
    Перебираю я ящики, ищу снаряды, поднимаю голову, смотрю, 
    а рядом стоит немец и автоматом показывает, иди, мол, к орудию.
    Подхожу к орудию, а там Галиулин стоит.
    Другой немец перед ним топчется, что-то кричит и автоматом в него 
    тычет, сейчас выстрелит.
    Я как-то сразу понял, что немец кричит Галиулину.
    Чтобы он руки вверх поднял, а у того то ли контузия, то ли сотрясение,
    ничего не слышит и не понимает, только глупо чему-то улыбается.
    Подхожу я к Галиулину, поднимаю ему руки и сам то же поднимаю.
    Немец тут же успокоился.
    Так и стоим, мы с Галиулиным у мертвого орудия, с поднятыми руками, а 
    вокруг нас немцы, стоят и чего-то ждут.
    У Галиулина правый глаз опух, в щелку превратился.
    Это от ударов прицела.
    Но что удивительно, ни его, ни меня, ни одна пуля, ни один осколок 
    не задели.
    Царапин, ссадин и синяков, хоть отбавляй, а ран нет.
    Тут подошел офицер, что-то сказал, немец махнул автоматом, что бы мы шли.
    Идем, а я смотрю вокруг, кто еще из наших живой.
    Только никого больше нет.
    Со всей батареи мы вдвоем в живых остались.
    Иду я, сзади идет немец, и вдруг слышу, кто-то плачет.
    Навзрыд, со стенаниями, с жалобами.
    Не ушами слышу, а как-то по-другому.
    И знаю, что плачут обо всех нас, и наших, и немцах, и живых, и мертвых.
    По тем, кто есть, и по тем, кто еще будет.
    Да так горько, так горько, что я еле сдержался, чтобы не упасть на землю, 
    прижаться к ней всем телом, чтобы она приняла меня и укрыла, и плакать 
    горючими слезами, вместе с ними.
    До того мне горько и жалко стало, и за себя и за всех нас, тех, кто 
    докатился до такого скотства, что принялись убивать друг друга, направо и
    налево.
    Что-то во мне изменилось, что-то стало по другому, и тогда я понял, что 
    никогда не простится, нам людям, все это. 
    Да.
    Вот так и началась моя пленная одиссея.
    Сначала у немцев, а потом у своих.
Света:
 -  Так вы продержались этот час?
Твердохлебов:
 -  Сколько продержались, чего там настреляли, не знаю.
    Мне тогда не до этого было, да и потом мало интересовало.
    Как вспомню это кровище, этот кошмар, меня мутить начинает.
Света:
 -  Ну а как там было в плену?
Твердохлебов:
 -  У кого, у немцев или у своих?
Света:
 -  Дед, конечно у немцев, у своих и так ясно.
Твердохлебов:
 -  Сначала тяжело было, пока нас тасовали по карантинным лагерям.
    А когда в Германию попал, терпимо стало.
    Привезли в небольшой лагерь, определили в строительную бригаду.
    Выдали робу, не полосатую, а серую, вроде спецовки.
    Если кому-то в округе, надо было что-то построить или отремонтировать, 
    посылали нас.
    Кормили в лагере плохо, зато немцы, у которых мы работали, нет, нет,
    да подкармливали.
    Рано утром построение, раздают задание бригадам.
    В бригаде человек десять и один немец, часовой.
    Так и идем на объект.
    Бывало летом проходим, мимо яблоневых садов.
    Хочешь яблоки, возьми, но только с земли, а с дерева тронешь, получишь
    прикладом.
    Не положено.
    Немцы сами, то же не рвут с дерева, ждут пока не придет пора собирать.
    Я в основном с каменщиками работал.
    Спасибо им, научили меня тогда кладке кирпича, как в Германии положено,
    аккуратно, по-немецки.
    Мне это потом выжить помогло, когда в наши лаги попал.
    Узнали, что я каменщик, и давай по стройкам гонять.
    Стройка, это не рудники, и не лесоповал, жить можно.
    Потому и не загнулся.
Света:
 -  А такие, которые бежали, были?
Твердохлебов:
 -  Как бежать то, одежды нет, языка не знаешь.
    В два счета поймают и в Освенцим.
    Ну, предположим невероятное, убежал, добрался до своих, и что?
    В лучшем случае штрафбат, если сразу не шлепнут.
    Как наши к своим из плена относятся, это мы знали.
    Так что, бессмысленное это было дело, убегать.
Света:
 -  Дед и много вас, таких как ты, было?
Твердохлебов:
 -  Много.
    А кроме нас еще те, которых немцы забрали на работы, то же почти пленные.
    Иногда бывает, рассказываешь кому-нибудь, как там было, так удивляются.
    Будто я им про марс рассказываю.
    Вот ведь как основательно вбили людям в голову, что плен это обязательно 
    Освенцим или Бухенвальд, и другого не было.
    Не было, потому что, у немцев другого и быть не могло.
    Это чтобы все, раз и навсегда запомнили, что плен это тебе не курорт.
    Чтобы знали, на случай будущей войны, плен это позор и родина, так 
    сказать, тебе этого никогда не простит.
    Никогда, ни во время войны, ни после.
    Так оно и получилось.
    Ладно, я попал из одного лага в другой.
    А те, бывшие пленные, которых не посадили?
    На работу не берут, прописку не ставят.
    Там не живи, здесь не селись.
    Как хочешь, так и выживай, а нет, так иди и утопись.
    Удерживать не станут.
    Нет, нет, да напомнят, чтоб знал свое место, был в плену, предатель.
    Чуть что, гэбэшники гребут в первую очередь.
    Скольких таких, я потом в лагах встречал.
Света:
 -  Но были же и Освенцим, и Бухенвальд?
Твердохлебов:
 -  Конечно, были, кто спорит.
    И крематории были, и газовые камеры, и были те, которым не 
    посчастливилось попасть туда, и там сгинуть.
    Но были и те, которым повезло чуть больше.
    Повезло, и они выжили, вернулись, и всю жизнь потом маялись с графой в
    в анкете, был ли в плену.
    И если совсем уже откровенно, то я тебе скажу, что лучше бы я те 
    пятнадцать лет отработал у немцев, чем в наших лагах.
    Такого в них дерьма нахлебался, какое у немцев мне даже не снилось.
    Вот так то, внучка.
    И хватит об этом, а то как начну вспоминать, удавиться хочется.
    Столько лет зря пропало, столько потеряно.
    Сколько детей могли бы нарожать и поднять, сколько матерей и отцов,
    не умерли бы от горя, как мои старики.
    Будь она проклята любая война, как бы она не называлась: Отечественная,
    Мировая, или еще как. 
    По мне, как ты ее не назови, все равно это всеобщее безумие людское,
    и вселенская глупость.
    Ну, все.
    Хватит об этом.
    Пойду, затоплю баньку, попаришься веничком.
Твердохлебов, тяжело вздохнув, поднимается со стула и выходит. 

                      Конец второй сцены.
**********************************************************************   

     Сцена  3.       Хранитель.

Та же Испания, та же Мурсия, но три года спустя.
Та же комната, ничего в ней за это время не изменилось. 
У окна стоит Мухиддин Ибн Аль-Араби.
Дверь в комнату бесшумно открывается и входит Хафиз, повзрослевший и
возмужавший за эти годы. Останавливается у двери.
Видя что, Мухиддин не слышал как он вошел, Хафиз тихонько кашлянул, обращая на себя внимание. Мухиддин оборачивается, выходя из задумчивости.
Хафиз:
 -  Вы звали меня учитель?
Мухиддин:
 -  Да, проходи Хафиз.
Хафиз проходит на середину комнаты и останавливается в почтительном ожидании,
что скажет учитель.
Мухиддин:
 -  Ты уже закончил переписывать комментарии?
Хафиз:
 -  Почти, осталось совсем немного.
    Думаю, дня через три закончу.
Мухиддин:
 -  Хорошо Хафиз.
    Твое усердие и аккуратность меня радуют.
    Я доволен тобой.
    Но, к сожалению, твое ученичество заканчивается.
Хафиз удивленно:
 -  Вы меня прогоняете учитель?
Мухиддин:
 -  Я считал тебя разумным человеком, а ты все портишь своим поспешным 
    вопросом.
    Поспешность в словах, мой мальчик, равноценна глупости.
    Иногда непоправимой.
    Запомни это.
    Так уж получилось, что мы должны прервать занятия.
    Но твое упорство и трудолюбие, позволяют мне думать, что ты сможешь
    сам восполнить, то, что я не успел тебе дать.
    Главное это то, что ты сам хочешь, а теперь уже и можешь, учится.
    Ты выбрал дорогу, на которой надо учиться всегда, всю жизнь.
Хафиз:
 -  Но почему, учитель?
Мухиддин:
 -  Настают смутные времена.
    Огонь войны лижет порог нашего дома.
    Оставаться здесь слишком опасно, да и в Дамаске есть срочные дела.
    Все это так не во время.
    Мне так не хочется покидать этот дом, отвлекаться от работы, но что 
    поделаешь.
    Будь трижды прокляты те, кто затевает эти идиотские войны.
    Когда же они, наконец, поймут, что в войне нет победителей и побежденных.
    Страдают все, и те и другие.
    Гибнет культура, гибнут молодые здоровые люди, приходит в упадок 
    государство, торговцы разоряются, народ нищает, и ради чего?
    Правители самоуверенно считают, что так они достигнут своих устремлений.
    Властолюбивые невежи и глупцы. 
    И войны, которые они начинают, самые убедительное тому доказательство.
    Неужели Аллах, наградил людей разумом, для того, что бы они изощрялись в 
    способах уничтожения друг друга.
    В этом мире, среди других существ, нет войн, даже между разными видами.
    Только людям присуще это явление.
    Никак не могу понять что это, заразная болезнь, всеобщего 
    помешательства, или порок?
    Видимо все-таки порок, и наделил им человека Сатана.
    Такое проклятие для человеческого рода, мог придумать только он, Князь 
    Тьмы.
Хафиз, просящим тоном:
 -  Я мог бы поехать с вами.
Мухиддин:
 -  Видишь ли Хафиз, я хочу чтобы ты помог мне.
    Дорога далека и опасна, всякое может быть.
    Но есть одно дело, которое не должно закончиться, если со мной что-то 
    случиться.
    То, что я тебе доверю, очень важно.
    Требует осторожности и терпения.
    Если ты конечно согласен.
Хафиз:
 -  Я согласен учитель.
Мухиддин:
 -  Опять ты торопишься с ответом, мой друг.
    После того, как ты узнаешь, что это за дело, хорошенько подумай, прежде 
    чем ответить.
    Твое согласие, должно быть тщательно взвешено и соизмерено.
    Ты меня понял?
Хафиз:
 -  Понял учитель.
Мухиддин:
 -  Скажи мне, когда ты изучал Тору, Евангелие и Коран, что ты в них подметил
    общего?
Хафиз:
 -  Я думаю учитель, что это не три разные книги, а одна, хотя их разделяют 
    века.
    Разве можно понять, Евангелие не зная Торы, или Коран не зная Торы и 
    Евангелие?
    Даже как-то удивительно, что существуют разные религии, каждая почитающие 
    свою книгу.
    Но скажи я такое в людном месте, меня тут же обвинят в ереси и поведут к 
    палачу.
Мухиддин насмешливо:
 -  В ереси?
    В ереси можно обвинить кого угодно, даже верблюда.
    Настоящая ересь, это сомневаться в мудрости Аллаха.
    Когда мы говорим, нет бога кроме Аллаха, он нас сотворил и к нему мы
    все возвращаемся, мы признаем его силу и бесконечную мудрость, создателя 
    этого мира и всего, что есть в нем.
    Так может ли мудрость Аллаха проявляться в том, что он дает каждому 
    племени, каждому роду человеческому, разную религию, разную веру в него?
    Для Аллаха не существует племен и родов, он заботится о всех людях  
    одинаково, для него мы все равны.
    Почему же тогда, он должен разделять людей разными религиями?
    И если есть разные религии, значит, есть религия лучше, а есть похуже.
    Только кто и как определит, которая из них лучше, а которая хуже?
    Хотя, наверняка, такие ловкачи обязательно найдутся.
    Вот такой вот бред получается.
    Люди, делят неделимое, силу и свет Творца, как привыкли делить все, что 
    попадает им в руки.
    Для суфи, которым ты хочешь стать, это недопустимо.
    Один Бог, одно послание, одна вера.
    Это первая истина для суфи.
    И в том, что разные части послания Аллаха, Тора, Евангелие и Коран, 
    разделены между собой веками, проявлена великая мудрость Всевышнего.
    Невозможно научить кого-то всему сразу, необходима постепенность.
    Каждый урок должен быть понят учеником, усвоен и запомнен, и тогда можно 
    переходить к следующему. 
    Восходя по лестнице знаний, надо наступить на каждую ступень, чтобы 
    утвердившись на ней, подняться на следующую.
    И так шаг, за шагом.
    День за днем, год за годом.
    А если говорить о священных свитках послания, то век за веком.
    Пока для новых поколений людей, они не станут законом их жизни.
    Именно так, терпеливо и настойчиво, каждая в свой срок, были переданы 
    людям через пророков, три части послания, состоящие из семи книг.
    Три и семь, великие числа, лежащие в основе нашего мира, если ты помнишь.
    Надеюсь, ты назовешь мне эти семь книг.
Хафиз:
 -  Да учитель.
    Первые пять книг из Торы.
    Бытие, Исход, Левита, Чисел, Второзаконие.
    Шестая книга Евангелие и седьмая, Коран.
Мухиддин:
 -  Верно.
    Только, мне всегда казалось, что названия Евангелие и Коран, как-то не 
    точно передают суть этих книг.
    Я бы назвал их, Наставление и Напоминание.
    И еще, мой мальчик.
    Ты должен забыть слово ересь.
    Там где ищут истину, где ищут смысл деяний Всевышнего, могут быть ошибки, 
    но пройдет время и твой разум, твоя душа, которой тебя наделил Творец, 
    поймут, что это ложный путь. 
    Ошибка поправима, если ты в ней не упорствуешь.
    Не бойся ошибок, бойся условностей ограничивающих твой разум.
    Иначе уподобишься тем, о ком сказано в Коране:
    Тот кто, читает священные свитки и не понимает о чем там идет речь, 
    похож на осла, везущего книги.
Хафиз:
 -  Учитель, но ведь это лежит на поверхности и доступно любому.
    Почему же люди не видят?
Мухиддин пожав плечами:
 -  Наверно не хотят или им это не надо.
    Как-нибудь потом мы поговорим об этом, а сейчас вернемся к нашему делу.
    Как ты сказал, многое лежит на поверхности и доступно любому.
    А есть то, о чем знают только посвященные, обладающие знаниями.
    Но существует еще то, о чем знают только единицы, то, что должно 
    храниться в тайне от всех, потому что, от этого зависят судьбы мира.
    То, что ожидает своего часа, чтобы направить, когда человеку и этому миру 
    надо будет измениться.
    Могут пройти годы, века, тысячелетия, пока оно проявится, и все это
    время кто-то должен это хранить и защищать.
    То, о чем я говорю, Восьмая книга.
    Книга Узнавания.
    Узнавания того, кому будет открыто знание, для чего был создан человек и 
    чему он предназначен, а вместе со знанием сила созидания Всемогущего.
    Как великие пророки, донесли послание Аллаха до людей, так и тот, кого
    узнает Восьмая книга, передаст людям, то, что содержит последняя книга
    послания. 
    Напутствие.
    Не удивляйся, если в книге Узнавания, ты увидишь только стихи Соломона 
    Ибн Гебироль.
    Иудей Соломон был великий суфи, обладающий поистине самыми сокровенными
    знаниями.
    Он, с дозволения Аллаха, смог определить судьбу нашего мира и вложить ее
    в эту книгу, защитив ее заклинаниями от любопытных, и от старения.
    Соломон опустил книгу Узнавания в реку времени, зная что, когда-то они
    должны встретится, книга и тот, кого она узнает.
    Но книге нужны хранители.
    Те, кто будут охранять ее, передавая друг, другу, сколько бы времени ни
    пришлось ждать встречи.
    А теперь ответь мне Хафиз.
    Согласен ли ты, стать, хранителем книги Узнавания?
    Будешь ли терпеливо ожидать появления того, кого книга узнает, зная,
    что он может и не появится?
    Можешь ли поклясться, что сохранишь ее, чего бы это тебе не стоило, а 
    когда придет время, найдешь достойного хранителя и передашь ему книгу?
    Подумай хорошенько, я не тороплю тебя с ответом. 
Хафиз:
 -  Могу ли я показывать ее кому-либо?
Мухиддин:
 -  Я же сказал, она защищена заклинанием.
    Показывай, если это не грозит ее сохранности.
    Случайный человек, увидит только стихи.
    Но никому, кроме следующего хранителя, не говори об ее истинном значении.
    Эта тайна, не должна быть раскрыта, ни при каких условиях.
    Повторяю ни при каких и никогда.
    И в этом ты должен принести клятву.
Хафиз:
 -  А как же я узнаю, того, кому она предназначена?
Мухиддин:
 -  Тебе не надо узнавать.
    Книга сама узнает.
    И тот, кого она узнает, сам все поймет и скажет, что перед ним
    книга Узнавания.
Хафиз немного подумав:
 -  Я согласен учитель.
Мухиддин хмуро:
 -  Ты все взвесил?
Хафиз:
 -  Да учитель.
Мухиддин облегченно:
 -  Я рад твоему решению.
    Пойдем, я покажу тебе книгу.

                  Конец третьей сцены.
**********************************************************************  

     Сцена  4.       Кража.

Тот же дом в Подмосковье, Николая Христофоровича Твердохлебова.
Открывается входная дверь и в пустую комнату, входит Света, а за ней молодой человек в очках. У него темные волосы и умненькое лицо, какое бывает у еврейских мальчиков из культурных, интеллигентных семей.
Это Илья Розенфельд, школьный товарищ Светы.
Света громко, чтобы ее услышали в других комнатах:
 -  Дед ты дома?
    Ты где?
В комнату, в другую дверь входит Твердохлебов.
 -  Что кричим?
    Здесь я.
Твердохлебов с интересом смотрит на Илью.
Света:
 -  Дед познакомься, это Илья Розенфельд, мой однокашник по школе.
    Мы учились в одном классе.
Твердохлебов, подавая руку Илье:
 -  Очень приятно.
    Николай Христофорович. 
Илья, пожимая руку Твердохлебова:
 -  Илья.
Света:
 -  Представляешь, прихожу я в монастырь.
    Представляюсь, так и так, хотела бы ознакомиться с книгами вашей 
    библиотеки.
    А мне говорят.
    Чего это вы, то не одного, а то косяками ходите.
    Вон один уже неделю сюда ходит, скоро совсем свой станет.
    Обрадовалась, как же коллега, пообщаемся.
    Может что-то новое подскажет.
    А это Ильюшка.
    Столько лет не виделись.
    Ничего, что мы к тебе пришли?
Твердохлебов:
 -  Раз пришли, значит ничего.
    Ты лучше на стол чего-нибудь собери, раз гостя привела.
Света выходит.
Твердохлебов, приглашая к столу:
 -  Садись Илья.
    Нашел что-нибудь интересное в монастыре?
Илья:
 -  Да так.
    Вообще-то я надеялся на большее.
    Но и на этом спасибо.
Входит Света, неся поднос с посудой и сладким, начинает расставлять все на
стол и перехватывает разговор.
 -  Дед, а Илья оказывается арабист.
    Я ему рассказала, что у тебя есть какая-то старинная книга на арабском
    и попросила его посмотреть.
    Вдруг это очень ценный раритет.
Твердохлебов строго:
 -  А кто тебе разрешал лазить в книжный шкаф?
Света:
 -  Ну вот.
    Нет, чтобы спасибо сказать, что перебрала книги и пыль с них вытерла, 
    он еще и сердиться.
    Тебе что книгу показать жалко?
Твердохлебов усмехаясь:
 -  Ну Светка, с детства такая любопытная.
    Все заметила.
    Это книги моего отца.
    Единственное, что от него осталось.
Твердохлебов встает, подходит к книжному шкафу и достает несколько книг и
кладет их стопкой на стол.
Затем начинает по одной перебирать.
 -  Это Ветхий завет 1893 года издания.
    Это Евангелие 1902 года.
    Это Коран, издан в Турции, когда не знаю.
    А это какие-то стихи на арабском.
По мере того, как Твердохлебов перебирает книги, их берет Илья и внимательно
рассматривает. Он открывает Коран, несколько раз перелистывает страницы.
Илья:
 -  Хорошее издание.
    Писалось от руки.
    Даже указано, кто и когда переписывал.
Илья берет в руки книгу стихов. Внимательно просматривает страницы.
 -  Соломон Ибн Гебироль.
    Где-то я о нем слышал или читал.
Илья морщит лоб, пытаясь вспомнить. Света с интересом смотрит на книгу.
Твердохлебов внимательно наблюдает за Ильей.
Илья:
 -  Нет, не могу вспомнить.
    Надо подумать.
Твердохлебов собирает книги в стопку.
 -  Ну и ладно, поставим пока на место.
Ставит книги на полку.
Садиться за стол и начинает разливать чай по чашкам.
Илья, задумчиво помешивает ложкой чай.
 -  А можно еще раз посмотреть эту книгу стихов?
Твердохлебов встает и достает книгу:
 -  Можно конечно.
Илья тщательно листает книгу, задерживаясь на отдельных страницах.
Затем пристально рассматривает обложку и переплет книги.
Твердохлебов и Света маленькими глотками пьют чай, смотря на Илью.
Илья, закрывает книгу и отдает ее Твердохлебову.
 -  Мне надо еще проверить, но возможно, что этой книге больше тысячи лет.
    Только странно, почему иудей пишет стихи на арабском, обычно стихи 
    пишутся на родном языке.
    Да и сохранность, как-то не вяжется с ее возрастом.
Твердохлебов, убирая книгу в шкаф:
 -  Правильно.
    За тысячу лет, она бы уже истлела.
    Наверное, подделка какая-нибудь.
Илья:
 -  Вряд ли.
    Бумага, техника письма и построение текста старинные, примерно до 
    тысячного года.
    Я такое встречал только в Испанских рукописях, времен арабского
    халифата.
    Позже эта техника письма была утеряна.
    Я мог бы взять эту книгу на экспертизу, там бы точно определили.
Твердохлебов резко:
 -  Обойдемся без экспертизы.
Илья:
 -  Зря вы так.
    Если экспертиза подтвердит возраст, то ее можно будет продать в
    библиотеку за приличные деньги.
    Там она будет сохраннее.
Света:
 -  А что дед, хорошая мысль.
    И тебе будет хорошо, и люди смогут с ней работать.
Твердохлебов жестко:
 -  Нет.
    А вас, дорогие мои, убедительно прошу.
    Никому не рассказывать, где и у кого вы ее видели.
    Желательно даже не упоминать о ней.
Илья и Света удивленно переглядываются.
Света:
 -  Дед, к чему такая секретность?
Твердохлебов:
 -  Когда-нибудь узнаешь.
    А пока делай, как я прошу.
    И вы тоже Илья.
Илья:
 -  Да, я понял.
    А можно будет с ней поработать?
Твердохлебов:
 -  Только здесь, в этом доме.
Наступило недолгое молчание, вызванное жестким ответом Твердохлебова.
Твердохлебов:
 -  Ну ладно, ребята.
    Вы тут сидите, чаевничайте, а мне надо в мэрию.
    Вызывают.
    Наверное, опять по поводу участка.
Твердохлебов выходит.
Илья:
 -  Суровый у тебя дед Светка.
Света удивленно:
 -  Первый раз его таким вижу.
    Никогда он со мной так не разговаривал.
Илья:
 -  А эту книгу ты раньше видела?
Света:
 -  Нет.
    Хотела прибрать в комнате, начала разбирать книжный шкаф, там и нашла.
    А тут тебя встретила, решила спросить, думала, может, ты знаешь.
Илья:
 -  Странно.
    Ну да ладно.
    Ты лучше расскажи, что у тебя с диссертацией.

Сцена закрывается.

-------------------------------------------------------------

Сцена открывается.

Та же комната. На стуле посреди комнаты сидит Твердохлебов и печально смотрит на книжный шкаф. Некоторые книги из шкафа вывалены на пол, а остальные в беспорядке лежат на полках.
В комнату входит Света. Удивленно смотрит на книжный шкаф, потом переводит
взгляд на Твердохлебова.
 -  Дед, что это такое, я же только прибрала?
Твердохлебов огорченно:
 -  Книги пропали.
Света с тревогой:
 -  Какие? 
    Неужели те самые?
Твердохлебов молча кивает головой.
 -  Вы когда с Ильей ушли?
Света:
 -  Почти сразу после тебя.
Твердохлебов:
 -  Ничего подозрительного не заметили?
Света:
 -  Нет.
    А ты в милицию заявил?
Твердохлебов:
 -  Пока нет.
    Вот думаю, а стоит ли.
Света:
 -  Чего там думать?
    Надо обязательно заявить, давай я позвоню.
Света идет к телефону и берет трубку.
Твердохлебов:
 -  Не надо, я сам.
Света:
 -  Тогда я позвоню Илье.
Света набирает номер:
 -  Илья?
    Да это я.
    Ильюш, ты не мог бы подъехать?
    Нет, к деду.
    Да, случилось.
    Представляешь, пока нас не было, книги украли.
    Да, те самые.
    Жду.
Света кладет трубку телефона:
 -  Он сейчас будет.
Света в ожидании нервно ходит по комнате. Твердохлебов так же молча сидит
на стуле и о чем-то думает. Проходит немного времени и в комнату входит Илья.
Подходит к Твердохлебову, поправляет от волнения очки:
 -  Николай Христофорович, я очень сожалею, и поверьте, я никому ничего не 
    говорил, как вы и предупреждали.
    Мне крайне неприятно, что это произошло, сразу, после того как вы 
    показали мне эти книги.
Твердохлебов, удивленно смотря на Илью:
 -  Успокойся Ильюша.
    У меня и в мыслях ничего такого не было.
Илья:
 -  Я сейчас же позвоню своим друзьям и знакомым.
    Если книги выплывут, то вероятнее всего в Москве, и их тут же перехватят.
    Вы не огорчайтесь, мы их все равно найдем.
    Такие книги не продашь потихоньку, обязательно пойдут разговоры, слухи.
Илья, обращаясь к Свете:
 -  Я добегу до гостиницы, мой  мобильник в номере остался.
    Так быстрее будет.
Илья и Света выходят.
Твердохлебов подходит к телефону, берет трубку и набирает номер:
 -  Здравствуйте.
    Ворон у себя?
    Скажите, Колумб спрашивает.
Пока Твердохлебов ждет у телефона в комнату входит Света.
Твердохлебов в телефон:
 -  Ворон?
    Привет, да я Колумб.
    Живой пока.
    Сам то как?
    Нет.
    На жизнь хватает.
    Ну, уж, каждому свое.
    Проблемы?
    Есть проблемы.
    Кто-то почистил мой дом.
    Книги взяли, старинные.
    Ментам?
    Нет, не звонил.
    Хорошо не буду.
    Для кого как, а для меня бесценные.
    От отца остались.
    Да нет, соседи не могли, и знакомые то же.
    Точно.
    Жду.
Твердохлебов кладет трубку и садится на кровать.
Света:
 -  Дед, а кто это Ворон?
Твердохлебов задумчиво:
 -  Ворон?
    Ну, как тебе сказать?
    Для многих, он весьма авторитетный глава местных уголовников.
    А для меня, старый приятель.
    Умница, начитан, манеры аристократа, прирожденный вожак, и в то же 
    время жестокий, хладнокровный и расчетливый бандит.
    Если бы хорошо не знал его, никогда бы не поверил, что такое сочетание
    возможно.
Света:
 -  А откуда ты его знаешь?
Твердохлебов:
 -  По лагам конечно.
    Бывает так, что судьба сводит двух человек и они потом постоянно, 
    время от времени, встречаются.
    Так и мы с Вороном.
    То в одном лаге встретимся, то в другом.
    Первый раз я с ним столкнулся, когда уже отсидел пол срока.
    Вдруг в нашем лаге появляется молодой парень, высокий, атлетически  
    сложенный, лицо аристократическое, но чем-то похожее на воронье.
    Потому и кличку ему дали Ворон.
    Он как появился, сразу заставил себя уважать.
    Спуску никому не давал.
    Все знали, Ворон два раза повторять не будет.
    В то время лаг разделился на два лагеря, в одном уголовники, а
    в другом, политические, власовцы, западники.
    Уголовники пытались нас задавить, как делали раньше, да только
    политические были уже не те.
    В общем, намечалась большая стычка.
    Вот тогда-то Ворон и показал себя.
    Вызвал наших представителей на переговоры.
    Меня как сторожила, то же выбрали в переговорщики.
    И там мы решили, они живут по-своему и нас не трогают, а мы живем 
    по-своему, и до них нам нет дела.
    А уговорил всех, пойти на мировую, Ворон.
    Просто объяснил всем, как все это будет выглядеть.
    Сначала мы порежем, друг друга, а когда резня подойдет к концу, 
    вмешается охрана и уложит оставшихся в живых.
    И будут им ордена и повышение, за подавления мятежа в лаге.
    Кто нас зэков тогда считал?
    Сотней больше, сотней меньше, не все ли равно.
    Меня тогда поразило, как он, новичок, все просчитал.
    А когда узнал его поближе, уже не удивлялся.
    С тех пор мы с Вороном оказались, как бы связаны одной ниточкой.
    И когда освободился, и ехал домой, так и знал, что встречу его здесь.
Света:
 -  А у тебя, что с ним какие-то дела?
Твердохлебов:
 -  Скажешь то же.
    Какие у нас с ним могут быть дела.
    Иногда встречаемся, чтобы посидеть, старое вспомнить, поговорить за 
    жизнь.
    Такое вот, можно сказать, землячество бывших бериевских зэков.
Света:
 -  Дед, а он людей убивал?
Твердохлебов:
 -  Сам не видел, но думаю да.
Света:
 -  А тебя это не смущает?
Твердохлебов:
 -  А тебя не смущает, что я то же убивал людей, и еще не известно, кто из
    нас убил больше, я или Ворон?
Света:
 -  Так это же на войне.
Твердохлебов:
 -  Не вижу особой разницы.
Звонит телефон. Твердохлебов подходит и берет трубку:
 -  Да, я.
    Нашел, где?
    Сам подвезешь?
    Хорошо.
    Нет, не приезжали, ты же сам сказал, чтобы я им не звонил.
    А что должны были приехать?
    Где?
    В сарае?
    И что с этим делать?
    Хорошо не трону.
    Давай, жду.
Света:
 -  Неужели нашел?
Твердохлебов:
 -  Говорит, что нашел.
    Сейчас подъедет, узнаем.
Света:
 -  Колумб, это что, твоя кличка?
Твердохлебов:
 -  Не кличка, а прозвище.
    Отчество слишком длинное, вот и решили сократить.
    Так и прилипло, Колумб.
Света:
 -  Дед может книжки пока собрать?
Твердохлебов:
 -  Собери, если не трудно.
Света начинает укладывать книги в шкаф.
В это время открывается дверь и на пороге останавливается, высокий, стройный,
мужчина пожилых лет. У него черные волосы с проседью и лицо чем-то напоминающее воронье. Это Ворон.
Остановившись на пороге, он оборачивается и говорит за дверь:
 -  Леша, проверь в сарае ящик с инструментами.
    Куда пошел?
    Я зачем тебе перчатки давал?
    Нашел?
    Все вези ко мне и никому не давай.
    В пакет положи. 
    Скажи Бесу, чтобы в сейф запер.
Ворон закрывает дверь и проходит к столу. Ставит на стол перевязанную стопку
книг и вальяжно садиться на стул.
 -  Ну что Колумб, с тебя причитается.
    В последний момент двух заезжих клоунов с электрички сняли, с твоими
    книжками.
Твердохлебов, походит к столу, и начинает рассматривать стопку, не развязывая.
Света с интересом разглядывает Ворона.
Твердохлебов:
 -  Ворон, одной книги не хватает.
    Самой нужной.
Ворон вынимает мобильный телефон и набирает номер:
 -  Так, сейчас узнаем.
    Бес, спроси-ка у этих, почему одной книги не хватает.
    Как спросить?
    Так спроси, чтоб ответили, прямо и честно.
Ворон, держа телефон возле уха, с интересом смотрит на Свету:
 -  А это, стало быть, твоя внучка?
Ворон встает, в духе бывалого ловеласа, подходит к Свете и галантно берет ее за руку:
 -  Очень приятно.
Твердохлебов:
 -  Кончай Ворон.
Ворон, улыбнувшись, возвращается, садится на стул, начинает говорить в трубку: 
 -  Как не знают?
    Что, вот так взяла и пропала?
    Чем, чем клянутся?
    Бес, ты их как спрашивал?
    Да, ну ладно.
    Нет, больше не надо, значит, точно не знают.
    Оставь их, потом разберемся.
    Все.
Ворон прячет мобильный в карман:
 -  Пропала книжка, а куда и как, эти двое не знают.
    Сами удивляются, вроде из рук не выпускали, а ее нет.
Твердохлебов:
 -  А в сарае вы что взяли?
Ворон с усмешкой:
 -  Наркоту.
    Ты у нас теперь торговец наркотой, аж полкило прятал в сарае.
    И положен тебе за это срок.
Твердохлебов:
 -  Толком объяснить можешь?
С улицы раздается шум подъезжающих машин, топот сапог и выкрики команд.
Ворон:
 -  Надо же, как вовремя.
    Сейчас они тебе все объяснят.
В комнату стремительно входят двое в камуфляжной форме, майор и рядовой в маске с коротким автоматом в руках.
Майор:
 -  Всем оставаться на местах.
Показывает рядовому пальцем на Ворона:
 -  Ты, держи этого.
Рядовой встает рядом с Вороном, направив на него автомат.
Майор подходит к двери, открывает ее, и отдает команду.
 -  Поройся в сарае, шевелись.
Подходит к Твердохлебову сидящему на кровати:
 -  Сам наркоту сдашь, или как?
Света с удивлением, постепенно переходящим в возмущение смотрит на происходящее.
Твердохлебов спокойно:
 -  Санкция на обыск есть?
Майор, кладя руку на кобуру на ремне:
 -  Вот она санкция.
Твердохлебов:
 -  Тогда вали отсюда.
Майор, придвигаясь вплотную к Твердохлебову и ставя ногу в сапоге на кровать:
 -  Я тебе сейчас повалю.
    Так повалю.
    Бендера недобитая.
    Ты у меня будешь до конца своих дней нары мять.
    Санкцию ему.
    Тогда родину продавал, а теперь наркотой занялся?
Твердохлебов, сбивая ногу майора с кровати:
 -  Не бендера, а власовец.
    Это по тебе нары плачут.
    Ты сначала докажи про наркоту.
Света, придя в себя, громко с возмущением:
 -  Да как вы смеете.
    Для вас, что законы не писаны.
    Прекратите сейчас же.
Майор, оборачиваясь к Свете:
 -  А ты девочка помалкивай.
    Хорошенькая у тебя компания, вор рецидивист и торговец наркотой.
    Вот для них законы у нас прописаны как надо.
    И для сообщников, кстати, то же.
    Мы с тобой красавица потом, отдельно поговорим, наедине.
Твердохлебов, видя, что майор отвернулся к Свете, быстро достает, из под матраса ружье и направляет его на майора. 
Рядовой поворачивается от Ворона к Твердохлебову и направляет на него автомат. 
Ворон, почти неуловимым движением, достает из кармана пистолет, и приставляет его к подбородку рядового, одновременно направляя руку с автоматом в пол.
Ворон:
 -  Не дергайся малыш.
    Успокойся.
    Положи-ка свою машинку на стол.
Рядовой осторожно кладет автомат на стол.
Ворон:
 -  Так, молодец.
    А теперь садись на стул и сиди.
    Не твое это дело.
    Тебе еще жить, да жить надо.
    Семью завести.
    Стать хорошим честным ментом, не то, что этот.
    Так что, посиди, отдохни.
Рядовой, садится перед Вороном на стул.
Ворон:
 -  Да и маску сними.
    Честные менты, в масках не ходят, им лицо прятать незачем.
    Это только воры идут на дело в масках, чтоб потом их не узнали.
Рядовой снимает маску и под ней обнаруживается мальчишеское белобрысое лицо,
доброго парня.
В это же время, майор оборачивается к Твердохлебову и видит направленное ему
в лицо ружье, обезоруженного рядового, и Ворона, с пистолетом.
Лицо майора меняться, на нем появляется сначала недоумение, а потом страх.
Твердохлебов зло:
 -  Ты, красноперый.
    Это я, с тобой, наедине поговорю.
    Поговорю, а потом без башки оставлю, гнида.
    Давно имею желание с вашим братом за все посчитаться.
    А сейчас, с тобой, особенно.
    Да так, что даже руки зудят.
    Я этих нар намял за двадцать лет, и немецких, и своих, не сосчитать.
    Нашел, чем пугать.
Ворон:
 -  Давай, стреляй Колумб, чего тянуть.
    Ничего они тебе не сделают.
    Ну, посадят.
    И что?
    Будешь жить там, как на курорте.
    Это я тебе гарантирую.
    Зато одним дерьмовым майором, меньше будет.
    Вот передо мной молодая смена сидит, ждет, когда место освободится.
Света удивленно смотрит на деда и Ворона.
Твердохлебов майору:
 -  Ты себе на носу заруби, на случай, если вдруг нечаянно выйдешь отсюда 
    живым.
    Обидишь мою внучку, зарою.
    Не я, так другой.
    Найдут, где бы ты не спрятался, куда бы не уехал.
    Хоть в Америку, хоть в Африку.
    Зарубил?
    Я тебя спрашиваю, зарубил?
Майор угрюмо кивает головой.
Твердохлебов, приближая ствол ружья к лицу:
 -  Не слышу.
Майор мрачно:
 -  Зарубил.
Твердохлебов, смотря зло на майора:
 -  Скажи мне Ворон.
    Столько лет прошло.
    А красноперые все такие же, ну ничуть не изменились
    Та же наглость, то же хамство, и уверенность в своей безнаказанности.
    И закон им не закон.
    Они сами закон.
    Пусти такого в наш лаг, и был бы второй Мясник.
    Тот то же в майорах ходил.
    Помнишь?
Ворон:
 -  Еще бы.
Твердохлебов:
    Им что специальные прививки делают?
Ворон:
 -  Толковая мысль, о прививках.
    Я бы до такого не додумался.
    А знаешь, Колумб, не надо стрелять.
    Сделаем лучше, то есть для него хуже.
    Мы его посадим.
    А уж жизнь на зоне, у него будет хуже собачей, это я то же гарантирую.
Майор, приходя в себя, злобно:
 -  Руки коротки.
Света, истерично:
 -  Господи, вы же друг друга перестреляете.
    Вы что, все с ума посходили?
Ворон:
 -  Непременно деточка.
    Нам, от наших предков, обычай такой достался, убивать друг друга.
    Иногда за дело, а то и просто так.
    Традиция, понимаешь ли.
    Отойди-ка в сторонку, чтоб не задело.
    А ты майор, зря так думаешь.
    Там, у меня, два домушника, признание написали прокурору, что некий
    майор, заставил их подбросить наркоту гражданину Твердохлебову Николаю
    Христофоровичу.
    А за это разрешил им почистить его дом, и свободно смыться из города.
    Признание, чтоб ни у кого не было сомнений, как положено, заверено 
    юристом.
    Вот такие вот фокусы, выкидывают наши менты.
Майор:
 -  Да кто вам поверит, с юристом или без.
    Два домушника, бандит, и наркоторговец, из бывших предателей.
    Сотрудника правоохранительных органов, хотите оклеветать?
Ворон язвительно:
 -  Клевета говоришь?
    А как ты майор, свои пальчики объяснишь на пакете с наркотой, что к этому 
    самому признанию прилагается, как вещдок?
    И никаких бандитов и наркоторговцев, а два приличных и толковых адвоката.
    Будь спокоен, они вцепятся в тебя, и не успокоятся, пока не засадят.
    А то, что засадят, не сомневайся.
    Молчим?
    Тогда забирай свою команду и сваливай.
    Нет здесь наркоты, и никогда не было.
    Обознался ты.
    Тебя не правильно проинформировали, ошибка вышла.
    Разойдемся по хорошему.
Майор, немного постояв, поворачивается и молча выходит в дверь. Твердохлебов устало садится на кровать с ружьем в руках. Ворон прячет пистолет и, на всякий случай, отстегивает рожок у автомата на столе. Света подходит и садится рядом с дедом.
Ворон рядовому:
 -  Забирай свою игрушку, малыш.
Рядовой, обращаясь к Ворону:
 -  Это что, правда?
Ворон:
 -  Ты о чем?
Рядовой:
 -  Про наркоту.
Ворон:
 -  Тебя как зовут?
Рядовой:
 -  Денис.
Ворон:
 -  Хорошее имя.
    Денис, посмотри на них.
    На этого старика и на его внучку.
    Ну и как, похожи они на торговцев наркотой?
Денис:
 -  Вроде нет.
    Как-то не связывается.
Ворон:
 -  Вот то-то и оно.
    Не связывается.
Денис:
 -  Колумб Христофорович, а вы, правда, власовцем были?
Ворон, а затем Твердохлебов и Света смеются, Денис по мальчишески обиженно, смотрит на них.
Твердохлебов:
 -  Николай Христофорович, Денис.
    Было такое дело.
Денис виновато:
 -  Извините.
    Скажите, а самого Власова вы видели.
Твердохлебов:
 -  Два раза.
    Один раз в начале сорок второго, когда ордена нашим вручал, за Москву.
    А второй раз под конец войны, у немцев, когда приезжал инспектировать, 
    наш ремонтно-строительный батальон.
Денис удивленно:
 -  Как это, ордена вручал за Москву?
С улицы слышан крик:
 -  Денис, ты где?
    Уходим, давай скорей.
Денис хватает автомат со стола и виновато:
 -  Ну, вы уж извините, что так получилось.
Твердохлебов:
 -  Беги, беги сынок.
    Все нормально.
Денис уходит.
Света устало:
 -  Пойду, пройдусь, надо в себя придти.
    Рядом с вам находится опасно для жизни.
    Или в тюрьму загремишь, или в сумасшедший дом, и то, если раньше не 
    пристрелят.
Твердохлебов:
 -  Зайди к Веронике Георгиевне, у ней есть успокаивающее.
    Заодно и мне захвати.
Света выходит. Ворон и Твердохлебов остаются вдвоем.

                  Конец четвертой сцены.
**********************************************************************  

     Сцена  5.       Вероника Георгиевна.

Та же комната, и в том же состоянии. В комнате Твердохлебов и Ворон.
Света только что ушла.
Твердохлебов, открывает ружье и достает из ствола, патроны.
Ворон в изумлении смотрит на Твердохлебова и показывая на ружье пальцем:
 -  Колумб, оно что, было заряжено?
Твердохлебов, удивленный вопросом Ворона:
 -  Ну да, картечью.
Ворон возмущенно:
 -  Ты что, с катушек съехал?
    Только идиоты, держат под матрасом заряженное ружье.
    А если бы оно выстрелило, когда ты в майора им тыкал?
    Да нас бы всех тут положили.
    Твою мать.
    А я то радуюсь, молодец Колумб, как он майора раскручивает.
    Дурак я старый, еще и подыгрываю тебе, стреляй мол.
    То-то он так побледнел, видно почуял, что это не лапша.
    Нет, ну ты меня если не в инфаркт, то в зону точно загонишь.
Твердохлебов:
 -  Ладно, я идиот.
    А вот кто ты такой?
    Меня вместо живца использовал.
    Майор то, думал все одним махом решить.
    Меня с этого участка выжить, а тебя за наркоту засадить.
    Уже наверно, в уме, еще одну звезду лепил на погоны.
    Потому и примчался, как только ты здесь появился.
    Был ведь уверен, что ты придешь.
    Ты же, как этих жмуриков взял, сразу все понял.
    Просчитал, и меня, и майора.
    Тебе майор нужен был, вот ты и разыграл на мне комедию.
    Ну и как тебя после этого назвать?
Ворон:
 -  Ну, если честно, не без этого.
    Такого, как майор просчитывать легко.
    Жаден, любит власть, ради карьеры пойдет на все.
    Когда я его просветил, он сразу понял, что у него большой прокол.
    Начальство его за это по головке не погладит, и защищать не станет.
    И придется ему все брать на себя.
    Я так думаю, что через некоторое время мы с ним встретимся, поговорим.
    Придем к определенному соглашению.
    Потом я его немножко подкормлю, и он станет совсем ручным.
    А вот с тобой, сложнее.
    Тут пятьдесят, на пятьдесят.
    Можешь выкинуть что-нибудь этакое, вроде этого ружья.
    Вот скажи, ты бы выстрелил в майора?
Твердохлебов:
 -  Продолжи он так же, точно выстрелил бы.
    Очень уж он мне тех напомнил.
    Даже страшно стало, как будто все вернулось обратно.
    Я ведь и не думал о ружье.
    Это он взбаламутил мое прошлое.
    Всплыло оно, как тина со дна, закипело.
    Накатило злостью, вот рука сама собой за ружьем и потянулась.
    Мне даже на миг показалось, что если сейчас выстрелю, то все, что было у 
    меня в этой жизни, рассеется.
    Развеется как туман.
    Все это лаги, нары, зверье охранники, баланда, этапы.
    Пропадут навсегда, бесследно.
    Из памяти, из головы, из жизни.
    Жуть какая-то.
    А ты не верти.
    То, что ты, решил прибрать мента к рукам, понятно, а из меня зачем  
    арлекина делать?
    Ну, кто ты, после этого?
Ворон:
 -  Мерзавец. 
    Доволен?
Твердохлебов молчит, давая понять, что согласен.
Ворон, меняя тему:
 -  Вообще, я бы в менты принимал, только после теста на жадность.
    Кстати очень интересная вещь эти тесты.
    Вот недавно я протестировал Беса.
Твердохлебов:
 -  И что вышло по тесту?
Ворон улыбаясь:
 -  Тупой, как валенок.
    Так это я и без теста знал.
Твердохлебов:
 -  Ему сказал?
Ворон:
 -  Ну, зачем же обижать старого кореша.
    Я ему сказал, что по тесту он дисциплинированный и у него есть 
    способности, но он мало работает над своим развитием.
Твердохлебов:
 -  А он что?
Ворон с веселой усмешкой:
 -  Доволен, как поросенок.
    Теперь всем жалуется, что у него нет времени на развитие, потому
    что я его все время нагружаю.
    А вот недавно мне попался один тест с таким заковыристым вопросом.
    Считаете ли вы, что если все будут жить и трудится честно и 
    добросовестно, то на свете жить станет лучше.
    Вот ты бы что ответил?
Твердохлебов немного подумав:
 -  Ну, наверное, да.
Ворон, улыбаясь довольной, хитрой улыбкой:
 -  По тесту, кто отвечает на этот вопрос да, тот потенциальный фашист.
Твердохлебов:
 -  Это ты мне за мерзавца?
Ворон, продолжая улыбаться:
 -  Один, один.
    И ведь что интересно, Бес ответил нет, а ты, да.
    К чему бы это?
Твердохлебов:
 -  Наверное, тест неправильный.
    А теперь ты ответь мне на один тест.
    Если бы ты мог людям сказать, как им надо жить, для чего они созданы,
    и в чем их предназначение, что бы ты сделал?
Ворон:
 -  Ну, Колумб, что-то тебя совсем занесло.
Твердохлебов:
 -  Так, что бы ты сделал?
    Сказал бы?
Ворон:
 -  Да ни в коем случае.
    Никому этого не надо.
    Им только кажется, что для них это нужно и важно.
    На самом деле и не важно, и не нужно, и даже опасно.
    Опять передерутся, поубивают друг дружку.
    Все мы без этого жили, живем, и будем жить.
    Жена, дом, деньги, машина, жратва,
    бабы, любовники, ну и все такое прочее.
    И с этим проблем у них хватает.
    А я им еще что-то буду навешивать.
    Не поймут.
    Спрячут в дурдом, в момент.
    И тут же забудут про меня.
    Так что там, мне по тесту выходит?
Твердохлебов:
 -  То же, что и мне.
Ворон:
 -  Ты голову лишним не забивай, вредно это в нашем возрасте.
    Береги себя.
    Мне без тебя тоскливо будет.
Ворон, встает, собираясь уходить:
 -  Ну, мне пора.
    Книжку, я тебе обязательно найду.
    Пусть только она хвостик покажет, засветится где-нибудь.
    И совет тебе.
    Сдай ты этот участок на хрен.
    Все равно в покое не оставят.
    Зачем тебе эти нервы?
    А мы тебе, что-нибудь другое подыщем.
Твердохлебов:
 -  Посмотрит, может так и сделаю.
Ворон:
 -  Вот и хорошо.
    Ладно, пока.
Ворон, пожав руку Твердохлебову, уходит.
Твердохлебов подходит к книгам и начинает их ставить в шкаф, останавливается
и спрашивает сам у себя вслух:
 -  Почему фашист?
В это время в дверь входят Света и Илья.
Илья:
 -  Николай Христофорович, мне Света рассказала, что здесь произошло.
    Какой-то кошмар.
    Этого нельзя так оставлять.
    Вам завтра же надо подать заявление в прокуратуру.
    Если вы промолчите, они и дальше будут творить подобное.
    В конце концов, от нас самих зависит, в каком обществе мы будем жить.
    Будем ли мы молчать, а эти будут с каждым днем наглеть, или
    мы будем требовать соблюдения законов и наших прав.
Твердохлебов:
 -  Конечно Ильюша.
    Завтра.
    Непременно.
Илья:
 -  Если хотите, я могу пойти с вами?
Твердохлебов:
 -  Спасибо.
    Там будет видно.
Илья:
 -  Я обзвонил своих знакомых и предупредил.
    Пришлось, конечно, рассказать кое-что об этой книге.
    Иначе было нельзя.
    Так что, заранее прошу прощения, за то, что нарушил ваш запрет.
Твердохлебов:
 -  Ну что ж теперь делать, раз надо.
Илья:
 -  И еще Николай Христофорович.
    Если книгу придется у кого-то изымать, то необходимо ваше заявление, 
    о ее пропаже.
    Так что, в любом случае, вам нужно будет обратиться в милицию.
Света складывает книги в шкаф, в это время в дверь входит пожилая
женщина с сумкой в руке. У нее очень приятное лицо и несмотря на довольно
преклонный возраст, молодая и грациозная походка.
Света оборачивается:
 -  Тетя Вера, а я как раз хотела к вам пойти за настойкой.
Твердохлебов:
 -  Проходи Вера.
Женщина проходит к стулу и садиться.
 -  Вот, Коля, настойку тебе принесла.
    Светик меня напугала, а я смотрю, ты вроде ничего.
    Но на всякий случай, попей.
Женщина достает из сумочки небольшую бутылочку с темной жидкостью и ставит на стол.
Твердохлебов:
 -  Познакомься Илья, это наша травница и ворожейка, Вероника Георгиевна.
Илья, слегка наклоняя голову:
 -  Очень приятно Илья.
Вероника наставительно:
 -  Коля, я же просила тебя не назвать меня так, тем более при посторонних.
Твердохлебов извинительно поднимает руки.
Илья:
 -  Николай Христофорович, надеюсь, я смогу поработать с книгой, когда она 
    найдется?
Твердохлебов:
 -  Конечно Ильюша.
Илья:
 -  Простите, за назойливость.
    Книга необычная и мне бы хотелось, кое-что уточнить и проверить.
Твердохлебов кивает головой:
 -  Понимаю.
Вероника, с интересом посмотрев на Илью, затем обращается к Свете:
 -  Света, доченька, извини меня.
    Мне бы с твоим дедом поговорить надо.
    Не могли бы вы с Ильей прогуляться немного?
    Ты уж не обижайся на меня, старую.
Света:
 -  Ну что вы тетя Вера, какие обиды?
Света берет Илью по руку и уводит в дверь, что-то тихо говоря ему.
В комнате остаются Твердохлебов и Вероника.
Твердохлебов удивленно смотрит на Веронику. Вероника некоторое время молчит
и строго смотрит на Твердохлебова.
Затем открывает сумку и достает из нее ту самую книгу, и кладет ее на стол, рядом с книгами, которые принес Ворон.
Твердохлебов с изумлением смотрит на книгу, не зная, что сказать.
Вероника:
 -  Разве так хранят святыню?
    Ты же клятву давал.
    Забыл, что у тебя на руках? 
    Что с тобой, Хранитель?
    Мне ли, в мои то годы, бегать по городу?
Твердохлебов, с трудом приходя в себя, мямлит:
 -  Откуда ты ...?
    Как ...?
Вероника:
 -  Обязана знать, а еще обязана защищать хранителя и книгу.
    Этому меня учили, на то я и клятву давала.
    У каждого хранителя, всегда есть защитник.
    Так было до нас, так будет и после.
    Хранитель и защитник.
    Их всегда двое, бредущих в ночи.
    Они проходят сквозь лихолетье веков, передавая дальше, из рук в руки, 
    один книгу, а другой щит.
    Один несет зажженную однажды свечу, а другой закрывает их от злых ветров, 
    чтобы сохранить свет.
    Свет, который когда-нибудь станет зарей, если мы сохраним его и передадим
    тому, кто разбудит зарю.
    Когда и где он нас встретит, никто не знает, но донести свет, мы обязаны.
Твердохлебов:
 -  Что ж ты столько лет молчала?
Вероника:
 -  Время подошло, вот и говорю.
Твердохлебов:
 -  А как ты ее нашла?
Вероника:
 -  Ты же меня называешь, ворожейкой?
    Защитники всегда были из таких.
    Для того нас и обучают.
    Даст бог, я то же обучу и передам свое дело.
    Года уже не те, пора о другом думать.
    Да и тебе надо бы решить кому.
    Ты уже подобрал кого-нибудь?
Твердохлебов помрачнев:
 -  Нет еще.
    Пусто кругом.
    Людей много, да все не то.
Вероника:
 -  А внучка твоя, востроглазая?
    Умница, смышленая, совестливая, что тебе еще надо?
Твердохлебов:
 -  Забыла добавить, современная.
    Думал об этом.
    Только вряд ли она в такое поверит.
    Может из приличия и покивает головой, а сама подумает, поехал дед по 
    старости.
Вероника:
 -  Так давай я с ней поговорю, но ты ей книгу обязательно в руки дай, и 
    скажи, чтоб хранила ее и берегла, и чтоб поклялась в этом.
Твердохлебов:
 -  Поговори, может у тебя получится.
    Значит, у моего отца то же был защитник?
    Почему же он мне ничего не сказал?
Вероника:
 -  Может, сам не знал.
    А может, ты был слишком молод.
    Когда он тебе передал книгу?
Твердохлебов:
 -  Перед войной.
    Он уже совсем плох был.
    Хорошо, что до войны не дожил.
    Слава богу, не пришлось ему хлебнуть этого лиха.
    Тогда он мне дал книгу и все рассказал.
    В то время я не поверил, хоть и поклялся, как он просил.
    Думал причуда старческая.
    А оказалось и такое может быть.
Вероника:
 -  И когда же до тебя дошло?
Твердохлебов:
 -  Когда домой вернулся.
Вероника насторожившись:
 -  Скажи-ка Коля, книга никого не узнавала?
Твердохлебов:
 -  Никого.
Вероника:
 -  А этот Илья, что?
Твердохлебов:
 -  Ничего.
    Светка говорит, занимается арабским языком.
    Книгой заинтересовался.
    Наверное, какой-нибудь научный труд пишет.
Вероника, пристально смотря на Твердохлебова:
 -  Значит никого?
Твердохлебов менее уверенно:
 -  Никого.
Вероника:
 -  Лжешь Коля.
Твердохлебов:
 -  Почему ты так решила?
Вероника:
 -  Ложь, цвета воды, голубая.
    Она, как и вода, успокаивает и ласкает.
    Правда, цвета пламени.
    Она как огонь, обжигает и тревожит.
    Когда ты говоришь, никого, твои слова голубого цвета,
    а когда говоришь про Илью, они красного цвета.
Вероника замолчала, выжидающе смотря на Твердохлебова.
Твердохлебов молча проходит несколько раз по комнате.
Он что-то взвешивает и решает про себя.
Останавливается перед Вероникой, садится перед ней на корточки и берет ее
за руки.
Твердохлебов:
 -  Вера, ну зачем тебе все знать?
    Поверь, легче тебе от этого не будет.
Вероника:
 -  Мы с тобой одни во всем мире, и книга.
    Вот она на столе.
    Никому ничего не расскажешь, не попросишь помочь, не посоветуешься.
    Так стоит ли что-то скрывать друг от друга?
Твердохлебов немного подумав:
 -  Ну что ж, может действительно, так будет лучше.
    Узнала.
Вероника тревожно:
 -  Кого?
Твердохлебов, чуть помедлив со вздохом:
 -  Меня.
Вероника изумленно:
 -  Тебя?
    Как же так?
    Такого не может быть.
Твердохлебов:
 -  Меня, Вера, меня.
Вероника, пристально посмотрев на Твердохлебова, удивленно:
 -  Правда.
    Когда?
Твердохлебов, кивнув на книгу, лежащую на столе:
 -  Когда вернулся домой, как-то решил книги перебрать, а заодно и проверить
    на месте ли она.
    Взял ее в руки, открыл ...
Твердохлебов, замолчал.
Вероника, не выдержав паузы:
 -  И что?
Твердохлебов:
 -  Словами этого не передашь.
    Да и какая разница, не по нас эта шапка.
Вероника возмущенно:
 -  Как это, какая разница?
    Что значит не по нас?
Твердохлебов:
 -  Не доросли мы еще, умишком слабоваты и духом бедны.
Вероника взволнованно:
 -  Что ты такое говоришь?
    Не хочу даже слушать.
    То, что тебе книга дала, предназначено, всем людям.
    Ты обязан, слышишь, обязан, отдать все что получил.
    Не твое это и не тебе решать, можно отдавать или нет.
    И не тебе судить, доросли или не доросли.
    Итак, грешен, чтобы брать на себя еще больший грех.
    Ведь твоей душе отвечать придется за это, и чем она ответит?
    Господи, что же это делается?
    Веками несли эту ношу и верили, что не зря дело делают.
    Хранили, ждали, надеялись.
    И вот на тебе, свершилось, да только наперекосяк.
    Столько лет прошло, а ты ни слова, ни пол слова.
    Никому, ничего.
    Вот так ты решил.
    Не отдам.
    Господи вразуми хоть ты его.
    Нет у меня таких слов, чтобы объяснить ему, что он творит.
    Боже мой, боже мой.
    Ну почему?
Вероника, закрыв лицо руками, негромко плачет от отчаяния.
Твердохлебов, касаясь ее ладоней руками:
 -  Вера, успокойся, пожалуйста.
    А то я, то же заплачу.
    Сам мучаюсь все время, сказать, не сказать.
    Хочу сказать, ищу вокруг глаза готовые принять этот свет, и не нахожу.
    Что угодно можно найти в глазах людей, а этого нет.
    Вот Ворон, недавно сказал, что людям это не нужно.
    У них сейчас другие заботы.
    Ну не до того им.
Вероника, отнимая руки от заплаканных глаз:
 -  Бандит твой Ворон и душегуб, по себе всех судит.
    Нашел, кого слушать.
    Иисус не смотрел в глаза, не судил надо говорить или нет.
    Шел к людям и говорил.
    Нес им то, что должен был отдать.
Твердохлебов грустно:
 -  Вот они его и отблагодарили.
Вероника:
 -  Не ведали они, что творят.
Твердохлебов:
 -  Может быть, и не ведали.
    Сегодня, они то же особо думать не будут.
    Либо мошенником объявят, либо в сумасшедший дом запрут,
    чтоб не будоражил людей и не мешал им жить цивилизованно.
Вероника:
 -  Не понимаю я тебя.
    Неужели ты так озлобился на людей.
    Разве они все виноваты в твоей судьбе.
    Не ты ж один.
    Время такое было, всем досталось.
    Весь народ на распятие подвесили.
    Сколько ушло и сколько не вернулось, до сих пор сосчитать не могут.
    А мне-то как быть?
    Простит ли меня Господь, за то, что я делала, чтобы ты не сгинул,
    а вернулся домой, к книге.
    Одну ночь заклинание творю, темных, да мертвых привечаю, а другую, 
    под иконой на коленях простаиваю, грех свой замаливаю.
    Оттого и не вышла замуж, семью не завела, чтобы никто не знал, чем я
    по ночам занимаюсь.
    Выходит зря все.
Твердохлебов нежно берет в свои руки, руки Вероники:
 -  А я то думал, что ж это меня костлявая все время стороной обходит.
    Даже там, где вроде как, не положено обходить.
    Видно ангел какой-то обо мне заботится.
    Теперь я знаю, кто этот ангел.
    Мой ангел верный.
    Вера.
Вероника, слегка улыбнувшись и успокаиваясь:
 -  Ну, какой же из меня ангел.
    Ведьма я.
    Так оно честнее будет.
    И имя у меня не Вера, а Вероника.
Твердохлебов:
 -  Неправильное имя, не по тебе оно.
    Твое настоящее имя, Вера.
    У ангела, должно быть такое имя.
Вероника, глубоко вздохнув и проводя рукой по груди:
 -  Все.
    Прошло.
    Успокоилась.
    И все же, Коля, почему?
    Ну и что, что людям некогда, что у них другие заботы.
    Сказано ведь, постучись и тебе откроют.
    А ты даже не пытался.
    Поговорить, рассказать, объяснить.
    Может тогда, и увидел бы в их глазах, что искал.
    Пусть не сегодня, так завтра, через год, через два.
    Вспомнили бы и призадумались.
    Не может такое потеряться, все равно прорастет.
    Но я то вижу другое.
    Я вижу запертую дверь, за которой ты прячешься.
    Боишься, не того, что не поймут.
    Боишься, что засмеют, в шутовской колпак оденут.
Твердохлебов:
 -  Вера, ты всегда так, даже не знаю, как это назвать?
    Как рентгеном просвечиваешь, что ли?
Вероника:
 -  Всегда.
Твердохлебов:
 -  Тяжко, наверное.
Вероника:
 -  Приятного мало.
    Иногда до дурноты доходит.
    Если бы ты только раз увидел, как выглядят люди, когда лгут.
    Особенно, когда лгут нагло, легко с презрением к тебе, с уверенностью,
    тебе можно навесить что угодно, все равно поверишь.
    А не поверишь, не беда, придумаю, что-нибудь другое.
    Вывернусь.
Твердохлебов:
 -  И как же они выглядят?
Вероника:
 -  Ну, примерно так, как если бы человек вдруг, начал очень быстро стареть
    и превращаться в уродливую дряхлую крысу, копошащуюся в отбросах.
Твердохлебов:
 -  И я так же.
Вероника:
 -  Ты не лжешь.
    С тобой мне труднее.
    Ты незаметно уходишь куда-то.
    Я остаюсь одна и приходиться тебя искать, что бы идти рядом.
Твердохлебов:
 -  И часто ты видишь, как люди лгут?
Вероника со вздохом сожаления:
 -  Часто.
Твердохлебов:
 -  А теперь представь себе, что тебе сказали, все, что знаешь и все, что
    умеешь, ты должна пойти и передать людям.
    Рассказать все и всему научить.
    Всех без разбора.
    Никого, не выделяя, и никого не пропуская.
    Чтоб ты сделала?
Вероника возмущенно:
 -  Ну, знаешь, это же совсем другое.
Твердохлебов:
 -  И все-таки.
Вероника:
 -  Конечно, не стала бы этого делать.
Твердохлебов:
 -  Вот ты сейчас ответила как Ворон.
    Ты, ближе, чем он, видишь людей такими, какие они есть, и прекрасно
    представляешь, что они сделают с твоими знаниями.
Вероника:
-   Представляю.
    Плохо будет.
    Но то, что дано мне, это ремесло, что бы я смогла делать свое дело.
    Оно предназначено только для меня.
    А тебе дано знание, ведущее к свету, к другому миру.
    Знание, предназначенное для всех.
    Это по своей сути разные вещи, никак не сравнимые.
Твердохлебов уверенно:
 -  Еще как сравнимы.
    Сравнимы, по силе, которая может изменить весь мир.
    А уж как изменить к лучшему или к худшему, это зависит от людей, 
    которые будут владеть этой силой.
    Вот ты сказала, Иисус шел к людям и нес, то, что должен был отдать.
    Только после, были крестовые походы, инквизиция, пытки и костры с 
    еретиками, Варфоломеевская ночь, и еще много чего другого.
    И все это творили от имени Иисуса.
    У человечества привычка такая, любые новые знания примеряют сначала к 
    дубинке, как бы сделать ее крепче и страшнее.
    Ведь сначала была Хиросима, и уж потом атомные электростанции, а не 
    наоборот.
    И с этим, будет точно так же.
    Не готовы люди к таким знаниям, к такой силе, к такому могуществу.
    Для них сейчас это смертельный яд.
    Все, что человек приобретет от этого, будет обращаться против него.
    Будет разъедать его и уродовать.
    И все сильнее и сильнее, пока не изведет совсем.
    Нет пока в людях самого нужного, чтобы уметь пользоваться этими знаниями. 
    Нежности нет.
    Душевной мягкости и теплоты.
    Таких, что бы все к чему прикасается человек, ощущало его как близкое и
    родное существо, и должно доверять человеку и тянутся к нему.
    Пойми Вера, знание, дающее силу и могущество, должно быть подвластно 
    человеку.
    Нельзя допустить, чтобы было наоборот, чтобы знание властвовало над ним.
    Чем большими знаниями человек обладает, тем мягче он должен быть
    душою, нежнее, совестливее, деликатнее к тому, что его окружает.
    Знаниям нужна мудрость.
    Мудрость добра, сочувствия и ответственности за каждый свой шаг, за 
    каждое движение, за каждую высказанную и не высказанную мысль.
    Нежность, мягкость и доброта, только кажутся слабостью, на самом деле это 
    великая сила, ведущая человека в божественность.
    То, что люди ищут везде, но только не там где оно должно быть.
    Искать надо в себе самом, и найти можно только в себе самом.
    И тогда, найдя эту искру и приняв ее свет, человек сможет использовать 
    свои знания с пользой для себя и для мира, в котором живет.
    Мало того, знания сами рекой потекут к нему.
    И не важно, какие эти знания, от тебя или от меня.
    Важно, какой этот человек, как он этим воспользуется.
    Только не подумай, что это я со зла на людей.
    Нет у меня ни на кого зла.
Твердохлебов замолчал, и смотрит на Веронику.
Оба молчат.
Вероника, прервав молчание:
 -  Какой-то день сегодня суматошный, столько навалилось.
    Голова уже не работает.
    Надо передохнуть, подумать.
Твердохлебов:
 -  Конечно, отдохни.
    Подумай.
    Сходу здесь не решишь.
    Я вот, сколько лет решаю, так не могу решить.
Твердохлебов подходит к кровати и садится:
 -  Что-то мне не по себе.
    Надо бы прилечь.
Вероника встревожено:
 -  Опять сердце?
    Может другое что принести?
Твердохлебов:
 -  Если не трудно.
Вероника, вставая и собираясь уходить:
 -  Я сейчас.
    Свету пришлю, чтоб с тобой пока посидела.
Вероника уходит, Твердохлебов ложиться на кровать, входит Света:
 -  Дед, что с тобой, тетя Вера сказала, чтобы я за тобой пока присмотрела?
Твердохлебов:
 -  Да немножко прихватило.
    Ты возьми-ка книгу на столе.
Света оборачивается к столу и видит книгу, берет ее в руки:
 -  Ой, а откуда книга?
    Вот Ильюшка обрадуется.
Твердохлебов:
 -  Вера принесла.
    Света, ты можешь мне кое-что пообещать?
Света:
 -  Смотря, что именно?
Твердохлебов:
 -  А без всяких там смотря, можешь?
Света улыбнувшись:
 -  Могу.
Твердохлебов:
 -  Пообещай мне, что будешь хранить эту книгу, так как хранила бы самое
    для тебя дорогое.
Света, сразу став серьезной:
 -  Дед, да что у вас с этой книгой?
    Мистика какая-то или вы уже поехали.
Твердохлебов не обращая внимания на вопрос:
 -  Обещаешь?
Света:
 -  Если расскажешь в чем дело?
Твердохлебов:
 -  Расскажу потом.
    Обещаешь?
Света:
 -  Ну, хорошо, хорошо.
    Обещаю.
Твердохлебов:
 -  Поклянись.
Света, озорно улыбнувшись, превращая все в шутку:
 -  Клянусь, хранить эту книгу, как самое дорогое для меня.
    Доволен.
    А теперь рассказывай.
    Что там у тебя, Али-баба или Остров сокровищ?
Твердохлебов устало:
 -  Светик, давай я тебе завтра все объясню.
    Что-то меня совсем прижало.
    Сходи-ка к Вере, попроси что-нибудь посерьезнее мятных капель.
    Да и скажи, что книгу я передал тебе.
Света тревожно:
 -  А ты как же дед, тетя Вера велела с тобой сидеть.
Твердохлебов:
 -  Ничего, потерплю, пока ты сбегаешь.
Света, уходя:
 -  Я мигом.
    Ты главное не вставай, лежи.

                  Конец пятой сцены.
**********************************************************************  

     Сцена  6.      Колумб, это предначертание.

	Та же комната. Твердохлебов лежит на кровати лицом к стене, а за столом
сидят двое в экзотичных для нашего времени одеждах. 
На них белоснежные восточные халаты. 
У одного на голове белая чалма, лицо с тонкими чертами, арабского типа, и небольшая остренькая бородка. 
У второго лицо иудейского типа с длинной узкой седой бородой. 
На голове у него маленькая черная шапочка, похожая на татарскую тюбетейку. 
Круглые очки, сквозь которые видны умные, светло-серые глаза. 
Твердохлебов оборачивается и с удивлением смотрит на сидящих за столом, затем
приподнимается и садится на кровати.
Мухиддин:
 -  Ваше удивление, мой друг, нам вполне понятно, но сначала разрешите 
    представиться.
    Я, Мухиддин Аль Араби, а это Соломон Ибн Гебироль.
    Да, тот самый.
    Создатель хорошо знакомой вам книги.
Твердохлебов пытается что-то сказать, но Мухиддин перебивает его:
 -  Нет, уважаемый Колумб.
    Это не шутка и не розыгрыш, и мы не артисты местного театра.
    Для того чтобы убедится в этом, вам достаточно воспользоваться тем,
    что вы получили от книги.
    Знаю, знаю.
    Вы запретили себе пользоваться этим.
    Но при данных обстоятельствах, ваше табу можно снять.
    Расслабьтесь и вглядитесь в нас.
Твердохлебов, следуя указаниям, вглядывается в сидящих.
Мухиддин:
 -  Помните, ложь голубого цвета, правда, красного?
    Ну и как, недоразумение исчерпано?
    Прекрасно.
    А теперь, предваряя ваши вопросы, нам видимо, надо объяснить, что сие 
    все значит.
    Не так ли?
Твердохлебов молча кивает головой.
Мухиддин:
 -  Должен вам честно признаться, что всему виной талант и непомерное 
    любопытство, не для лести будет сказано, великого ученого, 
    присутствующего здесь Соломона.
    Я думаю, что никто уже не сможет повторить этот эксперимент.
    Итак, ему удалось дотянуться до той полноводной реки знаний, из которой
    человечество, получает по каплям, и только то, что заслужило.
    А он бездумно зачерпнул из этой реки сверх всякой меры.
    Но, видимо будет лучше, если уважаемый Соломон, сам поведает, что было
    потом?
Соломон, озорно взглянув из очков:
 -  Ну, уж великого ученого, это слишком.
    Хотя, должен честно признаться, мое самолюбие, такое сравнение, приятно 
    ублажает.
    Да, меня подвела жадность.
    Как жаждущий в пустыне, найдя колодец, забывает об осторожности, так и я,
    одержимый любопытством, бросился в эту реку.
    А когда опомнился, было поздно.
    Представив себе, что может произойти, если эти знания попадут к моим
    современникам, я пришел в неописуемый ужас.
    Надеюсь, вы понимаете, о чем я?
    Что мне оставалось делать?
    Вернуть все обратно, невозможно.
    Оставить все как есть, рискованно.
    Знания, как вода, могут просачиваться сквозь любые преграды.
    Вот я и решил запечатать их, как небезызвестного джина, только не в 
    лампе, а там где и полагается храниться знаниям, в книге.
    Так родилась эта книга.
    Ну а то что, ей был предопределен путь в будущее, заслуга, не менее, 
    великого ученого Мухиддина Аль Араби.
    Которому, я очень признателен за то, что он разделил со мной эту ношу.
Мухиддин:
 -  Вы, Колумб, наверно и сами почувствовали, насколько это серьезно?
Твердохлебов:
 -  Но почему выбор пал на меня?
    Если откровенно, то я считаю, что совсем не подхожу на эту роль.
Соломон с некоторой долей восхищения:
 -  Мы и сами теряемся в догадках.
    Происходят удивительные вещи.
    Я только могу предположить, что книга каким-то образом влияет на
    людей, с которыми она соприкасается, и вообще на тех, кто ее окружает.
    И не просто влияет, а, я бы даже сказал, конструирует, эти события.
    Книга делает совершенно неожиданный выбор, причем этот выбор оказывается
    всегда самым верным.
    Видимо в каждом человеке есть такие уголки его души, о свойствах которых 
    он и сам не догадывается, пока обстоятельства не заставят их проявиться.
    Может быть, именно эти свойства определяют выбор книги.
    Почему и как?
Соломон молча разводит руками.
Мухиддин, с доброжелательной улыбкой:
 -  Я вижу, вы до сих пор сомневаетесь, правильно ли вы поступили?
    Не судите себя слишком строго.
    Наверное, это и было самое рациональное решение.
    Не вы первый и я так думаю, далеко не последний.
    Ничего страшного.
    Соломон, и я, то же проходили через эти сомнения.
    Значит, время еще не пришло.
Твердохлебов:
 -  Но...
Мухиддин, поднимает руку, прерывая его:
 -  Только не из книги.
    Пока не окончен ее путь, знания должны оставаться запечатанными.
    Я и Соломон считаем, что вы поступили совершенно правильно.
    Если у вас есть какие-то сомнения, как поступить, то лучше ничего, чем 
    еще хуже.
Соломон:
 -  Представляю себе, как вы бы стали распространять то, что дала вам книга.
    Убеждали бы людей измениться, принять новую философию и мораль, 
    подтверждая это чудесами.
    У вас бы появились последователи.
    Конечно, сразу нашлись бы и противники, обвиняющие вас в шарлатанстве.
    Они нашли бы кучу научных объяснений вашим чудесам.
    И в конце концов, все закончилось бы грызней, за обладание вашими 
    знаниями, за то чтобы возглавить, так сказать, прогресс человечества.
    Или говоря проще, взять под свой контроль.
    А чем бы это закончилось, и подумать страшно.
Мухиддин, запальчиво:
 -  Именно, Соломон.
    Страшно.
    Страшно даже вообразить, как могучая сила созидания и совершенства, 
    попадает в лапы обезьян.
    Да избавит Аллах людей, от такого несчастья.
Твердохлебов, не поняв:
 -  Каких обезьян?
Соломон виновато:
 -  Мухиддин, имеет в виду, ваших современников.
    Вы уж извините его, за такое резкое сравнение.
    С ним такое случается, когда он сильно взволнован.
Мухиддин:
 -  Простите уважаемый Соломон, это не сравнение.
    Они сами, добровольно, отказались от своей божественности в пользу 
    происхождения от обезьяны?
    Некий недоучка, узрев, что обезьяна формой похожа на человека, решил
    всем доказать, что человек произошел от обезьяны.
    И случилось непостижимое.
    Ему поверили.
    Не сразу конечно.
    Но, прошли годы и теперь каждый ребенок уверен, что его далеким предком 
    была обезьяна, а Всевышний здесь, совершенно не причем.
    Так темная волна неверия, накрыла собой человечество, сделав людей 
    вопрошающими, а есть ли бог?
    Многие ответили себе, нет.
    И таким образом презрев божественные заповеди и законы, они сами навлекли 
    на себя немалые беды и страдания.
    Как же такое могло случиться?
    Когда Аллах создал человека, то наделил его своим духом божественности.
    И предрек, что он, человек, наследует все созданное им.
    Неужели это было сказано обезьяне?
    Какое возмутительное невежество. 
    Какая бездарная глупость, достойная разве что, базарного лоточника.
    Человек, видите ли, не наивысшее творение Всемогущего, а обезьяна, вдруг 
    решившая, стать разумной.
    Но ведь разум это и есть проявление воли Аллаха в человеке.
    Как же разум беспричинно, мог проявиться в обезьяне?
    Почему не в черепахе, или скажем не медведе?
    Только потому, что они формой меньше похожи на человека?
Соломон язвительно:
 -  Действительно, что-то быстро, эта обезьяна, стала разумной.
    Сотни миллионов лет на земле не было разума.
    Вокруг бегали, плавали, летали множество всяческих существ, и тут
    на тебе, вдруг случилось необъяснимое чудо.
    Одно из этих существ, и почему-то обезьяна, решило поумнеть.
    С чего бы это?
Мухиддин, обводя рукой вокруг себя:
 -  Нет, Соломон, вы посмотрите на них, посмотрите внимательней.
    Вот они говорят, не верю.
    Не читают священные книги, оставленные нам пророками.
    Не чтят божьих заповедей и законов, грешат, страдают от собственных 
    пороков.
    Но настают тяжелые времена, когда им не у кого искать защиты и 
    поддержки, и что же мы видим.
    Их душа очищается, от наслоений и грязи, они находят заветную тропу,
    и обращаются к своему создателю.
    К тому, в которого они вроде бы не верили.
    И тогда, вы услышите, как они взывают:

    Господи помоги.
    Только ты можешь мне помочь.
    Господи, грешен я.
    Прости меня Господи, прости мои грехи.
    Сжалься, не оставь меня в беде.
    Господи помилуй, будь милосерден.
    Господи спаси меня и сохрани.

    Ну, разве  это не подтверждает, что за всеми наростами, за всей ложью,
    насмешками и лицемерием, внутри человека, в его сути, находится не 
    шкодливая обезьяна  с ее ужимками и ухмылками, а нечто большое, 
    значительное, достойное гордости и уважения.
    Это его душа, частица самого Аллаха, данная человеку, и всегда
    стремящаяся к своему создателю, особенно, когда человек в беде.
    Как маленький ребенок, испугавшийся чего-то, бежит под защиту своей 
    матери, чтобы она взяла его на руки и успокоила, так и душа, в отчаянии
    и безысходности ищет прибежища и спасения у того, кто ее создал.
    Так скажите мне, какие же еще доказательства нужны, чтобы люди 
    отвернулись от этого убогого бреда с обезьяной?
Соломон укоризненно:    
    Друг мой, ну разве ж в одном, как вы говорите недоучке, дело.
    Могло ли быть иначе, если священнослужители, из корысти и честолюбия,
    или из страха, на протяжении веков приносили веру в жертву тиранам и 
    властителям, а некоторые и сами становились тиранами.
    Было утеряно главная цель пастыря.
    Пробуждение божественности в людях, дабы приблизить их к Всевышнему.
    Вера, стала инструментом властителей.
    Именно об этом предупреждало всех братство АВИ.
    Многие из нас, и вы в том числе, убирали из своих трудов отдельные части, 
    жертвуя потерей стройности и логики, для того, чтобы нечистые и 
    властолюбцы, не могли воспользоваться сокровенными знаниями.
    Ну а недоучка, только логический венец того, что должно было случиться.
    Непредсказуемы пути к истине.
    И кто знает, может надо побыть обезьяной, чтобы потом, по зову души,
    возжелать вернуться к своим истокам и стать человеком.
    Однако мне кажется, мы проявляем неучтивость к хозяину этого дома,
    отвлекаясь на дискуссии.   
Мухиддин, обращаясь к Твердохлебову:
 -  Да, да, уважаемый Соломон, вы совершенно правы.
    Извините меня, Колумб.
    Я несколько увлекся, забыв о цели нашего визита.
    А ведь мы пришили к вам с предложением.
    Пойти с нами.
Твердохлебов удивленно:
 -  Как это с вами?
    Прямо сейчас?
    Куда?
Соломон загадочно улыбаясь:
 -  Да, прямо сейчас, со мной и с Мухиддином.
    Я не уверен, что смогу вам сейчас кратко объяснить, куда.
    А между тем корабль готов к отплытию, команда ждет приказа поднять 
    паруса.
Твердохлебов удивленно:
 -  Какой корабль?
Соломон:
 -  Наш, то есть, теперь и ваш, корабль.
    Корабль, на котором плывут те, кому стало тесно и неуютно в этом мире.
    Под парусами, наполненными ветрами туманных пророчеств и загадочных 
    предсказаний.
    Ведь Колумб, это не имя, а предначертание.
Твердохлебов:
 -  А как же ...
Мухиддин, вопросительно:
 -  Вас здесь что-то держит?
    Есть какие-то невыполненные обязательства?
Твердохлебов, медленно оглядывая комнату, осматривая вещи находящиеся в комнате, смотрит на книгу, поднимает голову:
 -  Да нет.
    Уже ничего не держит.
    А как же книга?
Соломон облегченно:
 -  Ну, это вас не должно волновать.
    Книга уже сделала свой выбор.
    И вы в этом ей сами помогли.
    Вернее будет сказать, помогали все, кто попадал в ее окружение.
    Она собрала вас всех, узнала, что каждый из вас думает, 
    чего он хочет, чем живет его душа, и определила, пришло время или нет.
    В это трудно поверить, даже мне, ее создателю, но я думаю, что так оно и 
    есть.
    Одно могу повторить, она не ошибается.
Мухиддин, вставая и тем, давая понять, что вопрос уже решен:
 -  Ну, тогда пошли?
Твердохлебов, чуть подумав, поднимаясь вслед за ним:
 -  Пошли.
Соломон:
 -  Вы теперь будете нашим капитаном.
Твердохлебов озабоченно:
 -  Каким капитаном?
    Опять, что-то вроде вашей книги.
Соломон весело, идя вслед за ними:
 -  А как же иначе, и даже, скажу я вам, более того.
    Но давайте поспешим капитан, пора отправляться.
Все трое выходят из комнаты.
Свет гаснет. Раздается звук выстрела.           

             Когда небо раскололось,
             и когда звезды осыпались,
             и когда моря перелились,
             и когда могилы перевернулись,
             узнала тогда душа,
             что она уготовила вперед и отложила.

                  Конец шестой сцены.
**********************************************************************  

     Сцена  7.  Эпилог. Вероника и Ворон.

Та же комната, но уже прибрана. 
У двери, стоят, упакованный чемодан и перевязанная веревкой коробка с книгами.
Посреди комнаты верхом на стуле, сложив руки, на спинку стула, сидит Ворон.
За столом, положив руки на стол, сидит Вероника, задумчиво смотря перед собой.
Ворон, выжидающе смотрит на Веронику, но Вероника продолжает молчать.
Ворон, решив прервать молчание:
 -  И что дальше?
Вероника очнувшись, непонимающее, смотрит на Ворона:
 -  Ты что-то сказал?
Ворон саркастично:
 -  Опять промахнулись, говорю.
Вероника не понимающее:
 -  Что значит промахнулись?
Ворон:
 -  Это значит, что ваша идея с книгой, мягко говоря, не работает.
    Впустую все.
    Зря мучаетесь.
    Каждый раз одно и то же.
    Удивительное однообразие.
    Книга находит подходящего кандидата, дает ему силу и возможность   
    подняться над повседневностью, увидеть мир другими глазами, измениться 
    самому и изменить других.
    А он, вместо этого, начинает все взвешивать и примерять, стоит или не 
    стоит, да во что это выльется, а не будет ли еще хуже.
    Мучается, извечным, будь он неладен, вопросом, быть или не быть.
    И, систематически, выбирает, не быть.
    Марджи, а может с книгой что-то не так?
    Может она не тех находит?
    Хотя, если прикинуть на вскидку, то вроде бы она не ошибается.
    Правда, ее последний выбор, меня озадачил.
Вероника:
 -  Кого ты имеешь в виду?
Ворон:
 -  Ну, уж конечно не покойного Колумба.
Вероника:
 -  Кого, кого?
Ворон:
 -  Что это с тобой?
    Я о твоей любимице.
Вероника удивленно:
 -  Света?
Ворон:
 -  Конечно.
    С чего бы это книге оказаться у Светланы.
    Вроде бы как-то случайно, но если суммировать все случайности, 
    окажется, что их что-то уж многовато.
Вероника смотрит на Ворона и вдруг ее лицо проясняется.
Она уже смотрит на Ворона восхищенным взглядом.
Вероника:
 -  Ну, Джума, ты меня удивил.
    Не ожидала.
Ворон, озабочено:
 -  Стоп.
    Я официально заявляю, я здесь категорически не причем.
    Требую зафиксировать мое заявление.
    Знаю я вас, если чем-то удивил, значит жди больших неприятностей.
Вероника, не обращая внимания на эти слова:
 -  Женщина.
    Ну конечно женщина.
    Кто же, как не женщина?
    Чувство материнства, эмоциональность, сострадание, переживание за своих
    детей, их будущего, их настоящего.
    Именно, настоящего и будущего.
    Хранительница очага, семьи.
    Нежность, доброта.
    Женственность, стремление к любви.
    Ну, кому же еще?
    Ай да Соломон, талантище, самородок.
    Такие, появляются раз в тысячелетие.
    Или он сам толком не понимал?
Ворон озабоченно:
 -  Ты это что, серьезно?
    Марджи, если бы ты была одним из них, я бы сказал, что ты сошла с ума.
    Крепкие, битые жизнью, мужики не выдерживают, отказываются.
    А ты хочешь взвалить на девчонку.
    Что она в жизни видела?
    Только, только начинает понимать, что к чему, а ты ей на, милая, держи.
    Ты теперь можешь все.
    Хочешь казни, а хочешь, милуй.
    Встряхни-ка, как следует, этот завшивевший мир.
    Заставь его оглянуться вокруг да призадуматься, понять и осознать себя.
    Вытащи этих обормотов, из их драгоценного болота.
    Жуть.
    Афера, чистейшей воды.
    Или сломается, или возомнит из себя и пойдет куралесить.
    При таких-то возможностях.
    Такое начнется, мало не будет.
    Адольф рядом, невинным шалунишкой покажется.
    Захочешь остановить, и не сможешь.
    Опомнись.
Вероника, мгновенно став серьезной, жестко:
 -  У тебя есть другой вариант?
    То-то.
    Подискутировать захотелось?
    Адольф.
    Фашистами, да подонками не рождаются.
    Это те, которые жизнью битые, детей с малых лет такими делают.
    Сами все подрастеряли, растратили попусту, загнили, зачерствели
    насквозь, и детей туда же тащат.
    Все что им было дано при рождении от Бога, от природы, всю свою чистоту,
    разменяли на деньги, драки, жратву, зависть, да на кобелиную похоть.
    Вот он их жизненный опыт, вот что они могут передать детям.
    Да если подойти к этому честно, то им вообще нельзя детей доверять, за
    редким исключением.
Ворон:
 -  Да я же вам об этом самом, тысячу раз твердил.
Вероника, остывая:
 -  Джума, не выводи меня из себя, не испытывай моего терпения, учти оно не 
    безгранично.
    Я не намерена сейчас спорить с тобой.
Ворон театрально:
 -  Слушаю и повинуюсь.
Вероника, уже с короткой улыбкой:
 -  Сейчас она уже придет.
    Проводишь ее, посадишь в поезд.
    А потом поедешь за ней.
    Будешь рядом, приглядишь за ней, и чтобы неприятных случайностей не было.
Ворон:
 -  Как скажешь Ангел, тебе решать.
    Желаю тебе удачи.
    Удача, она ведь и для Ангелов удача.
Вероника:
 -  Демонам то же, удача не помешает.
    И тебе удачи Джума.
Открывается входная дверь и в комнату входит Света и с грустью:
 -  Ну вот и все, с дедушкой простилась, можно и уезжать.
Ворон вставая, торжественно:
 -  Тогда вперед за рассветом, милая.

                             Конец.
**********************************************************************  

Бахитов И.            11  мая  2007 года.